Главная
Блоги
  Войти
Регистрация
     


Психология жизни

Последние 7, 30 поступлений.
Как полюбить себя и обрести успех в жизни
Вернись я все прощу
Переизбыток полезности
Как перестать есть на эмоциях?
Шесть причин слабости
Как увеличить пространство интерьера
Как создать мощный поток клиентов
 Дневник мудрых мыслей  Общество успешных  Страница исполнения желаний  Анекдоты без цензуры  Генератор Позитива
Партнеры проекта
 







Партнеры проекта
Психологическая литература > Вероника решает умереть

Вероника решает умереть

Автор:www
Добавлено : 21.04.2005 20:05:00


Содержание
2         [версия для печати]

Только теперь бутерброды я буду есть с крепнущим чувством вины, все более безнадежно толстея; и в бары теперь путь мне будет заказан, потому что у меня есть муж, у меня есть дом, а в нем дети, которые требуют материнской заботы, которых надо воспитывать, принося им в безоглядную жертву свою оставшуюся жизнь.

И теперь весь ее смысл сведется к ожиданию той поры, когда они вырастут, и все более неотвязными будут мысли о самоубийстве, но теперь о нем остается только мечтать. И в один прекрасный день я приду к убеждению, что на самом деле - такова жизнь, в которой все стоит на месте, в которой никогда ничего не меняется.

И я смирюсь с этим.

Внутренний монолог иссяк, и Вероника дала себе клятву: живой из Виллете она не выйдет. Лучше покончить со всем сейчас, пока еще есть силы и решимость умереть.

То и дело погружаясь в глубокий сон, при всяком очередном пробуждении она отмечала, как тает гора окружающей койку аппаратуры, как тело становится теплее, как меняются лица медсестер, но одна из них всегда дежурит рядом с ней. Сквозь ширмы доносился чей-то плач, стоны, спокойно и методично что-то диктовали полушепотом чьи-то голоса. Время от времени где-то жужжал какой-то аппарат и по коридору неслись быстрые шаги. В эти минуты голоса теряли спокойствие и методичность, становились напряженными, отдавали поспешные приказания.

При очередном пробуждении дежурившая у койки очередная медсестра спросила:

- Не хотите ли узнать о своем состоянии?

- Зачем? Мое состояние мне и так известно, - ответила Вероника. - Только это не имеет отношения к тому, что происходит с моим телом. Вам этого не понять - это то, что сейчас творится в моей душе.

Медсестра явно хотела что-то возразить, но Вероника притворилась, что уже спит.

Когда Вероника снова открыла глаза, то обнаружила, что лежит уже не в закутке за ширмами, а в каком-то просторном помещении - судя по всему, больничной палате. В вене еще торчала игла капельницы, но все прочие атрибуты реанимации исчезли.

 

Рядом с койкой стоял врач - высокого роста, в традиционном белом халате в контраст нафабренным усам и шевелюре черных волос, столь же явно крашеных. Из-за его плеча выглядывал с раскрытым блокнотом в руках молодой стажер-ассистент.

- Давно я здесь? - спросила она, выговаривая слова медленно и с трудом, едва не по слогам.

- В этой палате - две недели, после пяти дней в отделении реанимации, - ответил мужчина постарше. - И скажите спасибо, что вы еще здесь.

При последней фразе по лицу молодого человека пробежала странная тень - не то недоумения, не то смущения, - и Вероника сразу насторожилась: что еще? Какие еще придется вытерпеть муки? Теперь она неотрывно следила за каждым жестом, за каждой сменой интонации этих двоих, зная, что задавать вопросы бесполезно, - лишь в редких случаях врач скажет больному всю правду, - а значит, остается лишь самой постараться выведать, что с ней на самом деле.

- Будьте добры, ваше имя, дата рождения, семейное положение, адрес, род занятий, - произнес старший.

С датой рождения, семейным положением и родом занятий, тем более с собственным именем, не было ни малейшей задержки, однако Вероника с испугом заметила, что в памяти появился пробел - не удавалось вспомнить точный адрес.

Врач направил ей в глаза лампу, и вдвоем с ассистентом они долго там что-то высматривали. Потом обменялись беглыми взглядами.

- Это вы сказали дежурившей ночью медсестре, будто нам все равно не увидеть то, что у вас в душе? - спросил ассистент.

Такого Вероника что-то не могла припомнить. Ей вообще с трудом давалось осознание того, что с ней случилось и почему она здесь.

- Вероятно, вы еще под действием успокоительного - оно в обязательном порядке входит в курс реанимации, - а это могло в какой-то мере повлиять на вашу память. Но прошу вас, постарайтесь ответить на все, о чем мы будем спрашивать, по возможности точно.

И оба принялись по очереди задавать ей какие-то совершенно дурацкие вопросы: как называются крупнейшие люблянские газеты, памятник какому поэту стоит на главной площади (ну, уж этого она не забудет никогда: в душе любого словенца запечатлен образ Прешерна), какого цвета волосы у ее матери, как зовут ее сотрудников, какие книги чаще всего берут у нее в библиотеке читатели.

Вначале Вероника хотела было вообще не отвечать, - ведь в самом деле голова была еще как в тумане. Но от вопроса к вопросу память прояснялась, и ответы становились все более связными. В какой-то момент ей подумалось как бы со стороны, что, если она находится в психбольнице - а похоже, что это именно так, - то ведь сумасшедшие совершенно не обязаны мыслить связно. Однако для своего же блага, чтобы убедить, что они имеют дело отнюдь не с сумасшедшей, - а еще желая вытянуть из них побольше о своем состоянии, - Вероника постаралась отвечать вполне добросовестно, напрягая память в усилиях извлечь из нее те или иные факты, сведения, имена. И, по мере того как сквозь пелену забвения пробивалась ее прежняя жизнь, восстанавливалась сама личность Вероники, ее индивидуальность, ее предпочтения, вкусы, оценки, ее мировосприятие, ее видение жизни, - и мысль о самоубийстве, совсем недавно, казалось, навсегда похороненная под несколькими слоями транквилизаторов, вновь всплыла на поверхность.

- Ну, на сегодня хватит, - сказал наконец тот, что постарше.

- Сколько еще мне здесь находиться?

Тот, что помоложе, отвел глаза, и она буквально кожей почувствовала, как все повисло в воздухе, словно с ответом на этот вопрос перевернется страница, и с нею вся жизнь будет переписана заново, причем безвозвратно.

- Говори, не стесняйся, - сказал старший. - Здесь уже ходят всякие сплетни, так что и ее ушам их не миновать. В этом заведении ничего не утаить.

- Ну, что сказать, - вы сами определили свою судьбу, - со вздохом вымолвил молодой человек, тщательно взвешивая каждое слово. - Теперь настало время узнать, каковы последствия того, что вы натворили. В такой лошадиной дозе снотворное привело к коме, а длительное пребывание в коме, тем более в столь глубокой, представляет прямую угрозу сердечной деятельности, вплоть до ее прекращения. Вот вы и заработали некроз... Некроз желудочка...

- Да ты без экивоков, - сказал старший. - Говори прямо.

- Словом, вашему сердцу нанесен непоправимый ущерб, а это означает... что оно скоро перестанет биться. Сердце остановится.

- И что это значит? - спросила она в испуге.

- Только одно: физическую смерть. Не знаю, каковы ваши религиозные убеждения, но...

- Сколько мне осталось жить? - перебила Вероника.

- Дней пять, от силы неделю.

За всей его отстраненностью, за всем напускным профессиональным сочувствием сквозило откровенное удовольствие, которое этот парень получал от собственных слов, словно оглашенный им приговор - примерное и вполне заслуженное наказание, чтоб впредь и прочим неповадно было.

За свою жизнь Вероника не раз имела случай убедиться, что многие люди о несчастьях других говорят так, будто всеми силами желали бы им помочь, тогда как на самом деле втайне испытывают некое злорадство, - ведь на фоне чужих страданий они чувствуют себя более счастливыми, не обделенными судьбой. Таких людей Вероника презирала, потому и сейчас не собиралась предоставлять этому юнцу возможность, изображая сострадание, самоутверждаться за ее счет.

Вероника пристально посмотрела на него. И улыбнулась.

- Значит, я все-таки добилась своего.

- Да, - прозвучало в ответ.

Но от его самодовольства, от упоения собой в роли принесшего трагические вести не осталось и следа.

 

Однако ночью пришел настоящий страх. Одно дело - быстрая смерть от таблеток, и совсем другое - ждать смерти почти неделю, когда и так уже совершенно истерзана тем, что довелось пережить.

Всю свою жизнь она прожила в постоянном ожидании чего-то: возвращения отца с работы, письма от любовника, которое все никак не приходит, выпускных экзаменов, поезда, автобуса, телефонного звонка, начала отпуска, конца отпуска. Теперь приходится ждать смерти, встреча с которой уже назначена.

Только со мной могло такое случиться. Обычно ведь умирают как раз в тот день, когда нет далее мысли о смерти.

Нужно выбраться отсюда. Нужно снова раздобыть таблетки, а если не получится, и останется единственный выход - броситься с крыши, она пойдет и на это. Здесь уж не до родителей, не до их душевных терзаний, если выбора нет.

Она приподняла голову и огляделась. Все койки были заняты спящими, откуда-то доносился громкий храп. На окнах виднелись решетки. Отбрасывая причудливые тени по всей палате, в дальнем ее конце, у выхода, горел ночник, обеспечивавший неусыпный надзор за пациентами. У ночника женщина в белом халате читала книгу.

Какие культурные эти медсестры. Все время только и делают, что читают.

Веронике отвели место в самом дальнем углу: отсюда до медсестры, углубившейся в чтение, было десятка два коек. На то, чтобы подняться с постели, ушли все силы - ведь уже почти три недели, если верить словам врача, Вероника была лишена всякого движения.

Подняв глаза, медсестра увидела, как с капельницей в руке приближается та, кого недавно привезли из реанимации.

- Я в туалет, - прошептала она, боясь разбудить других обитателей палаты.

Медсестра кивнула в сторону выхода. Вероника лихорадочно соображала, где бы тут найти лазейку, как бы незаметно выскользнуть из больничных стен.

Нельзя отгадывать, пока они уверены, что я еще слишком слаба и не вздумаю трепыхаться.

Она окинула все вокруг напряженно-внимательным взглядом. Туалет оказался тесной кабинкой без двери. Чтобы выскочить из палаты, не оставалось бы ничего иного, кроме как схватить дежурную и, одолев ее, завладеть ключом, но для этого Вероника была слишком слаба.

- Это что - тюрьма? - спросила она.

Дежурная отложила книгу и теперь неотрывно следила за каждым движением Вероники.

- Нет. Это клиника для душевнобольных.

- Но я не сумасшедшая. Женщина рассмеялась.

- Ну да, все здесь так говорят.

- Ну хорошо, пусть я сумасшедшая. Но что это значит?

Женщина сказала Веронике, что ей нельзя подолгу быть на ногах, и велела снова лечь в кровать.

- Что значит быть сумасшедшей? - настаивала Вероника.

- Об этом спросите завтра у врача. А сейчас - спать, не то придется дать вам успокоительное, хотите вы этого или нет.

Пришлось сдаться, и Вероника поплелась обратно. Уже возле своей койки она услышала шепот:

- Вы что - в самом деле не знаете, что такое сумасшествие?

Первым побуждением было вообще сделать вид, что не расслышала: не хватало еще и в психушке заводить знакомства, искать единомышленников и соратников в сопротивлении местным властям.

На уме у Вероники было лишь одно: смерть. Если убежать невозможно, она постарается здесь же покончить с собой - и чем скорей, тем лучше.

Но вопрос был тот же, который она сама задала дежурной.

- Вы не знаете, что значит быть сумасшедшей?

- Вы кто?

- Меня зовут Зедка. Идите к себе в кровать. Нужно усыпить внимание дежурной, а потом постарайтесь незаметно пробраться сюда.

Вероника вернулась к себе в кровать и подождала, пока дежурная снова углубилась в чтение. Что значит быть сумасшедшей? У нее было весьма смутное представление на сей счет, поскольку само это слово употребляют кому как вздумается: говорят, например, про спортсменов, что только ненормальные могут так себя гробить в погоне за рекордами. Или про художников - что только у полоумных бывает такая сумбурная жизнь, в которой нет ничего постоянного, ничего надежного, да и сами художники не знают, чего от себя ждать. Ну и, кроме того, на улицах Любляны случалось видеть посреди зимы слишком легко одетых людей, которые разглагольствовали о конце света и повсюду таскали за собой раздвижные тележки, груженные картоном и тряпьем.

Спать ей не хотелось. По словам врача, она проспала почти целую неделю - слишком долго для человека, привыкшего к жизни без сильных переживаний, но с жестким графиком отдыха.

Что такое сумасшествие? Наверное, лучше спросить кого-нибудь из душевнобольных.

Вероника сползла с койки на пол, присела на корточки и, вытащив из вены иглу, стала пробираться туда, где лежала Зедка, борясь с подступающей тошнотой - побочным следствием не то заработанного некроза, не то усилий, которые сейчас от нее требовались.

- Я не знаю, что значит быть сумасшедшей, - прошептала Вероника. - Я не сумасшедшая. Я лишь неудавшаяся самоубийца.

- Сумасшедший - это тот, кто живет в своем особом мире. Как, к примеру, шизофреники, психопаты, маньяки. То есть те, кто явно отличаются от других.

- Как вы, например?

- Кстати, - продолжала Зедка, пропустив реплику мимо ушей, - вы наверняка слышали об Эйнштейне, который говорил, что нет пространства и времени, а есть их единство. Или о Колумбе, который настаивал на том, что по другую сторону океана - не бездна, а континент. Или об Эдмонде Хиллари, который был убежден, что человек может взойти на вершину Эвереста. Или о "Битлз", которые создали другую музыку и одевались словно люди совершенно иной эпохи. Все эти люди, и тысячи других, тоже жили в своем особом мире.

Эта сумасшедшая говорит разумные веши, - подумала Вероника, вспомнив истории, которые ей рассказывала мать, - о святых, утверждавших, что они разговаривали с Иисусом или Девой Марией. Они тоже жили в другом мире?

- Я видела здесь, в Любляне, как по улице шла женщина с остекленевшими глазами, одетая в красное платье с декольте, а на термометре было 5 градусов мороза. Я решила, что она пьяна, и хотела помочь ей, но она отказалась взять мою куртку. Наверное, в ее мире было лето; ее сердце было горячим от желания кого-то, кто ее ждет. И пусть этот другой - лишь плод ее воображения, но разве она не имеет права жить и умереть, как ей хочется?

Вероника не знала, что сказать, но слова этой сумасшедшей женщины были разумны. Кто знает, не она ли была той женщиной, которая полуголой вышла на улицы Любляны?

- Я расскажу вам одну притчу, - сказала Зедка. - Могущественный колдун, желая уничтожить королевство, вылил в источник, из которого пили все жители, отвар волшебного зелья. Стоило кому-нибудь глотнуть этой воды - и он сходил с ума.

Наутро все жители напились этой воды, и все до одного сошли с ума, кроме короля, у которого был свой личный колодец для него и для его семьи, и находился этот колодец там, куда колдун добраться не мог. Встревоженный король попытался призвать к порядку подданных, издав ряд указов о мерах безопасности и здравоохранения, но полицейские и инспектора успели выпить отравленную воду и сочли королевские решения абсурдом, а потому решили ни за что их не выполнять.

Когда в стране узнали о королевских указах, то все решили, что их властитель сошел с ума и теперь отдает бессмысленные приказы. С криками они пришли к замку и стали требовать, чтобы король отрекся от престола.

В отчаянии король уже собирался сложить с себя корону, когда его остановила королева, которая сказала:

"Давай пойдем к тому источнику и тоже выпьем из него. Тогда мы станем такими же, как они".

Так они и сделали. Король и королева выпили воды из источника безумия и тут же понесли околесицу. В тот же час их подданные отказались от своих требований: если теперь король проявляет такую мудрость, то почему бы не позволить ему и дальше править страной?

В стране воцарилось спокойствие, несмотря на то, что ее жители вели себя совсем не так, как их соседи. И король смог править до конца своих дней.

Вероника рассмеялась.

- Непохоже, что вы сумасшедшая, - сказала она.

- Но это правда, хотя меня и можно вылечить, ведь у меня болезнь простая - достаточно восполнить в организме нехватку одного химического вещества. И все же я надеюсь, что это вещество решит только мою проблему хронической депрессии. Я хочу остаться сумасшедшей, жить так, как я мечтаю, а не так, как хочется другим. Вы знаете, что находится там, за стенами Виллете?

- Там люди, выпившие из одного колодца.

- Совершенно верно, - сказала Зедка. - Им кажется, что они нормальные, поскольку все они поступают одинаково. Я буду притворяться, что тоже напилась той воды.

- Но я-то выпила, и именно в этом моя проблема. У меня никогда не было ни депрессии, ни большой радости, ни печали, которой бы хватило надолго. Мои проблемы такие же, как у всех.

Зедка на какое-то время замолчала.

- Говорят, вы скоро умрете.

Вероника на миг заколебалась: можно ли довериться этой женщине, с которой едва знакома? Наверное, следует рискнуть.

- Мне осталось всего пять-шесть дней. Я сейчас думаю, есть ли способ умереть раньше? Если бы вы или кто-нибудь из тех, кто здесь, достали мне нужные таблетки, я уверена, что на сей раз сердце не выдержит. Пожалуйста, попытайтесь понять, как мучительно ждать смерти, и, если есть возможность, помогите мне.

Не успела Зедка ответить, как появилась медсестра со шприцем.

- Самой вам сделать укол или, может, позвать санитаров?

- Не спорьте с нею, - сказала Зедка Веронике. - Берегите силы, если хотите получить то, о чем меня просили.

Вероника поднялась с корточек и, вернувшись к себе на место, сдалась на милость медсестры.

 

Это был ее первый нормальный день в Виллете, своего рода "выход в свет" - в общество умалишенных. Из палаты Вероника направилась в просторную столовую, где собирались из обоих отделений - женского и мужского. Взяв чашку кофе, про себя Вероника отметила: в отличие от того, что показывают в фильмах про психушки, - скандалы, крики, яростная жестикуляция, непредсказуемые выходки пациентов. - здесь все было погружено в гнетущую атмосферу безмолвного, фальшиво-благостного покоя. Каждый ушел в себя, в свой внутренний мир, куда закрыт доступ посторонним.

После завтрака, который оказался довольно вкусным (впрочем, несмотря на мрачную репутацию Виллете, никто никогда не говорил, что там плохо кормят), больным предписывались "солнечные ванны на свежем воздухе". Между тем солнца сегодня не было, да и холод стоял основательный - температура ниже нуля. В бдительном сопровождении санитаров больные потянулись во двор, в сад, покрытый снегом.

- Я здесь не для того, чтобы сохранить себе жизнь, а чтобы от нее избавиться, - сказала Вероника одному из санитаров.

- Даже если это так, вы все равно должны выйти на улицу и принять солнечную ванну.

- Кто из нас сумасшедший? Ведь там нет никакого солнца!

- Но есть свет, и он благотворно действует на больных. К сожалению, зимы у нас долгие, иначе и работы у нас было бы гораздо меньше.

Спорить было бесполезно; Вероника вышла в сад и прошлась вдоль стены, оглядываясь вокруг и втайне помышляя о бегстве. Стена была высокой, что было типично для старых казарм, но башни для часовых были пусты. По периметру сада располагались здания военного образца, в которых теперь находились мужские и женские палаты, административные помещения, процедурные и ординаторские.

Сразу стало ясно, что единственным по-настоящему укрепленным участком был главный вход - что-то вроде вахты с двумя охранниками, проверявшими документы у каждого, кто бы ни следовал мимо.

Похоже, умственные способности Вероники постепенно возвращались к норме. Для проверки она стала вспоминать всякие мелочи: где оставила ключ от своей комнаты, какой диск недавно купила, какой последний заказ получила в библиотеке.

- Я - Зедка, - сказала оказавшаяся вдруг рядом женщина.

Ночью не удалось рассмотреть ее лицо - весь вчерашний разговор у койки Веронике пришлось просидеть на корточках, не поднимая головы. Назвавшаяся Зедкой была на вид совершенно нормальной женщиной, лет примерно тридцати пяти.

- Надеюсь, укол вам не слишком повредил. Вообще со временем организм привыкает, и успокоительные перестают действовать.

- Я чувствую себя неплохо.

- Наш вчерашний разговор... помните, о чем вы меня просили?

- Конечно.

Зедка взяла ее под руку, и они стали прогуливаться по дорожке среди голых деревьев. За стеной ограды виднелись горы, тающие в облаках.

- Холодно, но утро прекрасное, - сказала Зедка. - Странно, именно в такие пасмурные, холодные дни депрессии у меня никогда не бывало. В ненастье я чувствую, что природа словно в согласии со мной, с тем, что на душе. И наоборот - стоит появиться солнцу, когда на улицах играет детвора, когда все радуются чудесному дню, я чувствую себя ужасно. Такая вот несправедливость: вокруг все это великолепие - но мне в нем места нет.

Вероника осторожно высвободилась. Ей всегда претила фамильярность, она инстинктивно избегала навязываемых физических контактов.

- По-моему, разговор не о том. Вы ведь начали с моей просьбы.

- Ах да. Здесь, в приюте, есть одна особая группа пациентов. Эти мужчины и женщины давно уже могли бы выписаться и преспокойно вернуться домой, но не захотели. И, если подумать, тому есть немало причин - Виллете не так плох, как о нем говорят, хотя, разумеется, здесь далеко не гостиница-люкс. Зато каждый здесь может говорить, что вздумается, делать что хочется, не опасаясь вызвать чье-либо недовольство или критику - в конце концов, здесь психбольница. Однако во время официальных ревизий, когда появляется инспекция, участники группы намеренно ведут себя так, будто представляют серьезную угрозу для общества - ведь весьма многие из них здесь за государственный счет. Врачи знают про симуляцию, но, похоже, есть какое-то тайное указание хозяев-соучредителей, заинтересованных в том, чтобы пациентов было побольше. Клиника не должна пустовать - каждый пациент приносит доход.

- И они могут достать таблетки?

- Попробуйте установить с ними контакт. Свою группу, кстати, они называют "Братством".

Зедка указала на светловолосую женщину, оживленно беседовавшую с пациенткой помоложе.

- Ее зовут Мари, она из Братства. Спросите ее. Вероника двинулась было в ту сторону, но Зедка ее удержала:

- Не сейчас: сейчас она развлекается. Она не прекратит заниматься тем, что доставляет ей удовольствие, лишь для того чтобы оказать любезность незнакомке. Если она будет недовольна, у вас уже никогда не будет шанса к ней приблизиться. "Сумасшедшие" всегда доверяют первому впечатлению.

Вероника рассмеялась над тем, с какой интонацией было сказано "сумасшедшие", но почувствовала при этом смутную тревогу - уж слишком все вокруг казалась нормальным, едва не жизнерадостным. Столько лет подряд жизнь циркулировала в пределах привычного маршрута - с работы в бар, из бара в постель к любовнику, от любовника к себе в монастырскую комнату, из монастыря - в родительский дом, под крылышко матери. И вот теперь она столкнулась с чем-то таким, что ей и не снилось: приют, наблюдение психиатров, санитары...

Где люди не стыдятся говорить, что они сумасшедшие.

Где никто не прекращает делать то, что ему нравится, лишь для того чтобы оказать другому любезность.

Ее вообще охватило сомнение, не издевается ли над нею втайне Зедка, или же это у ненормальных обычное дело - ставить себя выше других, при всяком удобном случае подчеркивая свою избранность - избранность принадлежащих к особому миру - тому, где царит полная свобода безумия. А с другой стороны, если подумать, разве не все равно? Ей во всяком случае выпало пережить некий любопытный и редкий опыт: представьте себе, что вы оказались там, где предпочитают выглядеть сумасшедшими, лишь бы делать что в голову взбредет, пользуясь на этот счет полнейшей свободой.

Едва лишь пришла в голову эта мысль, сердце словно куда-то провалилось. Сразу в памяти вспыхнули слова врача, и недавний невыносимый страх охватил Веронику. - Мне нужно прогуляться, - сказала она Зедке. - Я хочу побыть одна. - В конце концов. Вероника ведь тоже "сумасшедшая", и, значит, с другими можно не считаться.

Зедка кивнула и отошла в сторону, а Вероника невольно залюбовалась окутанными дымкой горами за стенами Виллете. У нее возникло нечто вроде смутного желания жить, но она решительно его отогнала.

Нужно как можно скорей достать эти таблетки. Вероника еще раз попыталась обдумать ситуацию, в которую угодила. Ничего хорошего она в ней не находила. Ведь если бы даже ей позволили делать все те безумные вещи, какие позволены сумасшедшим, она бы все равно не знала, с чего начать.

До сих пор она никогда не пыталась совершать ничего безумного.

После прогулки все вернулись из сада в столовую, на обед, а после обеда в сопровождении тех же санитаров потянулись в громадный холл, уставленный столами, стульями, диванами - были здесь даже пианино и телевизор, - зал с большими окнами, за которыми низко проплывали серые тучи. Окна выходили в сад, поэтому решетки на них отсутствовали. Ведущие туда же двери были закрыты - за стеклом стоял нешуточный холод, - но чтобы снова выйти на прогулку среди деревьев, стоило лишь повернуть ручку.

Пациенты в большинстве своем смотрели телевизор; другие неподвижно глядели перед собою, иные тихо говорили сами с собой - но с кем такого иногда не случалось? Вероника отметила, что самая старшая среди женщин, Мари, теперь оказалась вместе с большой компанией в одном из углов зала. В том же углу прохаживались несколько пациентов, и Вероника попыталась к ним присоединиться - ей хотелось послушать, о чем говорят в компании Мари.

Она как могла придала себе безучастный вид, но, когда оказалась рядом, собеседники Мари замолчали и все как по команде на нее уставились.

- Что вам угодно? - спросил пожилой мужчина, который, вероятно, был лидером пресловутого Братства (если такая группа действительно существует, и Зедка не более безумна, чем кажется).

- Да нет, ничего - я просто проходила мимо.

Все переглянулись и, как-то странно гримасничая, закивали друг другу. Кто-то передразнил ее, с издевкой сказав другому: "Она просто проходила мимо!" Тот повторил погромче, и через несколько секунд уже все они наперебой принялись выкрикивать: "Она проходила мимо! Мимо! Она просто проходила мимо!"

Ошарашенная, Вероника застыла на месте от страха. Один из санитаров - крепкий мрачный детина - подошел узнать, что происходит.

- Ничего, - ответил кто-то из компании. - Она просто проходила мимо. Вот она стоит как вкопанная, но на самом деле проходит мимо!

Вся компания разразилась хохотом. Вероника криво улыбнулась, попытавшись изобразить независимый вид, повернулась и отошла, чтобы никто не успел заметить, что глаза ее полны слез. Забыв о куртке, она вышла прямо в заснеженный сад. За нею увязался было какой-то санитар, чтобы заставить вернуться, но затем появился другой, что-то прошептал, и они исчезли, оставив ее в покое - коченеть на холоде.

Надо ли так уж заботиться о здоровье того, кто обречен?

Вероника чувствовала, что вся охвачена смятением, гневом, злостью на саму себя. Впервые она так глупо попалась, притом что всегда избегала провокаций, с ранних лет научившись сохранять хладнокровие, невозмутимо выжидая, пока изменятся обстоятельства. Однако этим умалишенным удалось вывести ее из равновесия, удалось вовлечь в свою подлую игру, когда ее просто захлестнули стыд, страх, гнев, желание растерзать их, уничтожить такими словами, которые даже сейчас язык не поворачивался вымолвить.

Вероятно, то ли таблетки, то ли лечение, которое она проходила для выхода из комы, превратили ее в слабое существо, неспособное постоять за себя. Ведь еще подростком ей случалось с достоинством выходить и не из таких ситуаций, а вот теперь впервые она попросту не могла сдержать слез. Какое унижение! Нет, надо снова стать собой, способной иронически высмеять любого обидчика, сильной, знающей, что она лучше и выше их всех. Кто из этих людишек отважился бы, как она, бросить вызов смерти? Как у них хватает наглости ее учить, если сами они упрятаны в психушку? Да теперь она скорей умрет, чем обратится к кому-нибудь за помощью, пусть даже на самом деле ждать смерти еще почти неделю.

Один день уже сброшен со счета. Остались каких-нибудь четыре-пять.

Она брела по тропинке, трезвея от холода, чувствуя, как он пробирает до костей, и понемногу успокаивается в жилах кровь, уже не так колотится сердце.

Какой позор: я в Виллете. часы мои буквально сочтены, а я придаю значение словам каких-то идиотов, которых вижу впервые и вскоре не увижу никогда. Однако я на них реагирую, я теряю самообладание, во мне просыпается желание и самой нападать, бороться, защищаться. На такую ерунду – тратить драгоценное время!

Так стоит ли тратить силы на борьбу за свое место в этой чужой, враждебной среде, где тебя вынуждают сопротивляться, если ты не хочешь жить по чужим правилам?

Невероятно. Я ведь никогда такой не была. Я никогда не растрачивалась на глупости.

Внезапно она остановилась посреди морозного сада. Не потому ли, что пустяками ей до сих пор казалось все, в конце концов ей и пришлось пожинать плоды того, к чему приводит жизнь, полная пустяков. В юности ей казалось, что делать выбор слишком рано. Теперь, став старше, она убедилась, что изменить что-либо слишком поздно.

И на что же, если подумать, уходили до сих пор ее силы? Она старалась, чтобы все в жизни шло привычным образом. Она пожертвовала многими своими желаниями ради того, чтобы родители продолжали любить ее, как любили в детстве, хотя и знала, что подлинная любовь меняется со временем, растет, открывая новые способы самовыражения. Однажды, услышав, как мать, плача, говорила ей, что ее браку пришел конец, Вероника отправилась на поиски отца, рыдала, угрожала, и наконец вымолила у него обещание, что он никогда не уйдет из дома, даже не представляя себе, какую непомерную цену ее родителям придется за это заплатить.

Решив найти себе работу, она отвергла заманчивое предложение компании, обосновавшейся в Люблине сразу после объявления Словенией независимости, и устроилась в публичную библиотеку, где оклад пусть и небольшой, зато гарантированный. Изо дня в день она ходила на работу по одному и тому же графику, ладила с начальством, оставаясь по возможности незаметной. Ее это устраивало. Она и не пыталась бороться, даже не помышляя о какой-либо карьере: единственное, чего она желала, - это регулярно получать в конце месяца свое жалование.

Комнату она сняла при монастыре, поскольку монахини требовали, чтобы все жильцы возвращались в установленное время, - а потом запирали дверь на ключ. И кто оставался за дверью, должен был спать хоть на улице. Так что у нее всегда была правдивая отговорка для любовников, когда не хотелось проводить ночь в гостинице или в чужой постели.

В редких мечтах о замужестве она рисовала себе небольшую виллу под Любляной, спокойную жизнь с кем-нибудь, кто, в отличие от ее отца, будет зарабатывать достаточно, чтобы содержать семью, и будет доволен уже тем, что вот они сидят вдвоем у горящего камина, глядя на горы, укрытые снегом.

Она научилась доставлять мужчинам строго отмеренную дозу удовольствия - ни больше, ни меньше, а ровно столько, сколько необходимо. Она ни на кого не сердилась, ведь это означало бы необходимость как-то реагировать, бороться со своим обидчиком, а затем того и гляди сталкиваться с какими-нибудь непредвиденными последствиями вроде мести.

И когда все устроилось почти в полном соответствии ее бесхитростным запросам, обнаружилось, что такая жизнь, где все дни одинаковы, попросту лишена смысла.

И Вероника решила умереть.

Вероника вернулась, закрыла за собой дверь и направилась к той же обособившейся компании. В группе оживленно беседовали, но как только она подошла, воцарилось напряженное молчание.

Твердым шагом она подошла прямо к тому пожилому, которого считала у них лидером, и, не успел никто опомниться, с размаху влепила ему пощечину.

- Ну как, понравилось? - спросила она во весь голос, на весь холл, чтобы слышно было каждому. - Может, дадите сдачи?

- Нет. - Мужчина провел ладонью по лицу, утирая текущую из носу тоненькую струйку крови. - Вам недолго осталось нас здесь беспокоить.

Она вышла из холла и с торжествующим видом направилась в свою палату. Она сделала нечто такое, чего никогда еще не делала в своей жизни.

Прошло три дня после инцидента с группой, которую Зедка называла "Братством". Вероника сожалела о пощечине - не из страха перед какой-то местью со стороны мужчины, а потому, что сделала нечто ей несвойственное. Если вот так увлекаться, то чего доброго можно прийти к выводу, что стоит продолжать жить дальше, а это принесет новую бессмысленную боль, поскольку вскоре - хочешь не хочешь - придется покинуть этот мир.

Единственным выходом сейчас было замкнуться в себе, уйти от людей, от всего мира, чтобы любой ценой оставаться прежней, внешне полностью подчиняясь режиму и правилам Виллете. Вероника вскоре вжилась в обычный распорядок лечебного заведения: ранний подъем, завтрак, прогулка в саду, обед, бездельничанье в холле, снова прогулка, ужин, час-полтора у телевизора, отбой.

Перед отбоем всегда появлялась медсестра с лекарствами. Всем в палате раздавались таблетки, только Веронике делали укол. Укол она принимала безропотно, только однажды спросила, зачем ей столько успокоительного, если на сон никаких жалоб нет. Оказалось, что это не снотворное; для инъекций ей предписано средство, поддерживающее сердечную деятельность.

Итак, Веронику начала засасывать больничная рутина, когда дни похожи как близнецы. А когда они похожи, то сменяются быстрее: еще два-три дня, и отпадет необходимость чистить зубы или причесываться. Вероника заметила, что с сердцем все хуже: все чаще случалась одышка, болело в груди, пропал аппетит, при малейших усилиях кружилась голова.

После инцидента с Братством она порой задавалась вопросом: Если бы у меня был выбор, если бы я раньше поняла, что мои дни одинаковы потому, что я сама захотела, чтобы они были такими, то тогда, быть может...

Но ответ был всегда один и тот же: нет никаких "быть может", потому что нет никакого выбора. И возвращался внутренний покой: все уже предрешено.

В эти дни она подружилась с Зедкой - хотя такие отношения трудно назвать настоящей дружбой, поскольку для ее появления нужно немало времени, а в данном случае это было исключено. Они играли в карты - испытанное средство скоротать время, - и порою в молчании прогуливались вдвоем в саду.

В то утро все после завтрака должны были отправиться в сад, как заведено, принимать "солнечные ванны". Но к Зедке подошел санитар и напомнил, что сегодня у нее "процедуры", так что нужно вернуться в палату.

Это услышала завтракавшая с Зедкой Вероника и спросила:

- Что за "процедуры"?

- Это старый метод, еще с шестидесятых годов, но врачи считают, что он может ускорить мое выздоровление. Хочешь посмотреть?

- Но ты же сказала, что у тебя депрессия. Разве недостаточно просто принимать лекарства, чтобы восполнить нехватку того вещества, про которое ты говорила?

- Так ты хочешь посмотреть? - настаивала Зедка.

Это искушение, - подумала Вероника. - Тебе не нужно больше узнавать ничего нового. Все, что тебе нужно - это терпение. Однако ее любопытство пересилило, и она утвердительно кивнула.

- Вы же знаете, что это не спектакль, - возразил было санитар.

- Она ведь скоро умрет. А что она видела в жизни? Позвольте ей пойти с нами.

 

В присутствии Вероники Зедку, продолжавшую улыбаться, привязали к кровати.

Объясняйте ей то, что происходит, - сказала Зедка фельдшеру. – Иначе она испугается.

Тот повернулся к Веронике и показал шприц с жидкостью для инъекции. Казалось, ему доставило удовольствие то, что к нему обращаются как к врачу, который объясняет стажерам, что следует делать и какие процедуры применять.

- В этом шприце находится доза инсулина, - сказал он серьезным тоном специалиста. - Его применяют диабетики для борьбы с повышенным процентом сахара в крови. При этом, когда доза намного выше обычной, падение уровня сахара вызывает состояние комы.

Он слегка нажал на поршень, чтобы выпустить из шприца воздух, и затем ввел иглу в вену на правой ноге Зедки.

- Вот что сейчас произойдет. Больная войдет в искусственную кому. Не пугайтесь, если ее глаза остекленеют, и не ждите, что она сможет узнать вас, когда будет находиться под действием лекарства.

- Это ужасно, бесчеловечно. Люди борются за то, чтобы выйти из комы, а не войти в нее.

- Люди борются за то, чтобы жить, а не за то, чтобы совершать самоубийства, - ответил фельдшер, но Вероника проигнорировала явную провокацию. - Состояние комы дает организму передышку; его функции затормаживаются, на время снимаются все блоки.

Говоря, он вводил Зедке жидкость, и ее глаза постепенно теряли блеск.

- Будьте спокойны, - говорила ей Вероника. - У вас все в полном порядке, а та история о короле, которую вы мне рассказали...

- Бесполезно. Она вас уже не слышит.

У лежащей на кровати женщины, которая несколько минут назад сохраняла ясность ума и была полна жизни, теперь глаза были направлены в одну точку, а изо рта текла пенистая жидкость.

- Что вы наделали? - крикнула она фельдшеру.

- Я лишь выполнил свою работу.

Вероника стала звать Зедку, кричать, угрожать полицией, газетами, правами человека.

- Успокойтесь. Хоть вы и в клинике для душевнобольных, но я очень советую вам держать себя в рамках.

Она увидела, что он говорит серьезно, и испугалась. Но поскольку терять ей уже было нечего, она продолжала кричать.

 

Оттуда, где она пребывала, Зедка могла видеть всю палату. Все койки, кроме той, на которой покоилось ее собственное связанное тело, были пусты. Рядом стояла девушка, с ужасом глядевшая на это тело.

Вероника не знала, что биологические функции лежащей перед ней женщины продолжают действовать безотказно, но что душа ее в глубоком покое парит в воздухе, почти касаясь потолка.

Зедка уже не впервые совершала то, что называется астральным путешествием, но при первой инъекции инсулина это было для нее полнейшей неожиданностью. Тогда она никому об этом не сказала, ведь находилась она в Виллете лишь для того, чтобы излечиться от депрессии, и собиралась навсегда покинуть "приют", как только позволит ее состояние. Если бы она стала рассказывать о своем внетелесном путешествии, все бы подумали, что она еще более безумна, чем когда поступила в больницу. Однако возвратившись в свое тело, она попыталась найти литературу и об инсулиновом шоке, и о странном ощущении парения в пространстве, и прочла все, что ей удалось достать.

О самой процедуре Зедка нашла немного: впервые она была применена примерно в 1930 году, но в психиатрических больницах была строго запрещена из-за возможности причинить непоправимый вред пациентам. Однажды во время шокового сеанса ее астральное тело посетило кабинет доктора Игоря в тот самый момент, когда он обсуждал эту тему с одним из хозяев приюта.

"Это преступление!" - говорил он.

"Но это дешевле и быстрее! - ответил тот другой человек. – А, кроме того, кого интересуют права сумасшедшего? Никто никуда не пойдет жаловаться!"

И все же некоторые врачи рассматривали этот метод как весьма эффективный для лечения депрессии. Зедка прочла все, что могла найти об инсулиновом шоке, и, в первую очередь, рассказы уже прошедших через него пациентов. Истории были всегда одинаковы - сплошные ужасы - и никому из них не пришлось переживать того, что происходило с ней.

Она пришла к выводу - вполне резонному, - что не существует никакой связи между инсулином и ощущением, что сознание покидает тело. Наоборот, направленность такого рода процедур как раз и состояла в том, чтобы снизить умственные способности пациента.

Она заинтересовалась вопросом существования души, прочла несколько книг об оккультизме, и вот однажды наткнулась на обширный пласт литературы, в которой описывалось как раз то, что переживала она: это называлось путешествиями вне тела, или астральными путешествиями, и многие люди, оказывается, тоже через это прошли. Некоторые из них просто рассказывали, что они при этом чувствовали, тогда как другие даже разработали методики, приводящие к сознательному выходу из тела. Теперь Зедка знала эти техники наизусть и использовала их каждую ночь, чтобы попадать туда, куда ей хотелось.

Рассказы о переживаниях и видениях были разными, но одно было у них общее: странный и раздражающий шум, предшествующий разделению тела и духа, за которым следует толчок, короткая потеря сознания, а затем ощущение умиротворенности и радости от парения в воздухе, когда тонкое тело держится на серебристой нити - нити, которая может растягиваться до бесконечности, хотя некоторые авторы утверждали (теоретически, разумеется), что человек умрет, если эта серебряная нить лопнет.

Ее же опыт показывал, что она может улетать как угодно далеко, а нить не рвется никогда. Но в общем книги оказались весьма ценным подспорьем в освоении задачи научиться извлекать все больше пользы из астрального путешествия. Она узнала, например, что, когда хочешь переместиться из одного места в другое, нужно просто захотеть спроецироваться в то место, куда тебе хочется попасть.

В отличие от пути, который проделывают самолеты, чтобы попасть из одной точки в другую, астральное путешествие проходит по таинственным туннелям. Вызвав в своем воображении определенное место, вы с невообразимой скоростью влетаете в такой туннель и сразу же оказываетесь там, куда стремились.

Благодаря книгам она потеряла и страх к живущим в этом пространстве существам. Сегодня в палате не было никого, но, выходя из собственного тела впервые, она обнаружила, что на нее смотрит множество людей, потешающихся над ее изумленным выражением лица.

Вначале она думала, что это души мертвых, призраки, обитающие в больнице. Затем, благодаря книгам и собственному опыту, она поняла, что, хотя по этим местам и странствуют какие-то развоплощенные духи, среди них немало таких же живых, как она, людей - либо освоивших технику выхода из собственного тела, либо не имевших понятия, что с ними происходит. Просто в какой-то точке мира они спали глубоким сном, а в это время их души свободно странствовали по свету.

Сегодня было ее последнее астральное путешествие при помощи инсулина, поскольку она побывала в кабинете доктора Игоря и знала, что он готов ее выписать. Поэтому она решила совершить прогулку по Виллете. Выйдя отсюда, она больше никогда не вернется, даже в обличье духа, поэтому сейчас ей хотелось попрощаться.

Попрощаться. Это было труднее всего: оказавшись в приюте, человек привыкает к существующей в мире безумия свободе, и в итоге становится избалованным. Ему уже не нужно брать на себя ответственность, бороться за хлеб насущный, заботиться о вещах, которые постоянно повторяются и надоедают. Он может часами смотреть на картину или рисовать самые нелепые рисунки. Ко всем подобным проявлениям здесь относятся терпимо, считая их безобидными занятиями для человека, который душевно болен.

Как она сама имела возможность убедиться, состояние большинства пациентов значительно улучшается, как только они попадают в клинику. Ведь им уже не приходится скрывать свои симптомы, а "семейная" атмосфера помогает им принять собственные неврозы и психозы.

Вначале Виллете очаровал Зедку, и она уже подумывала о том, чтобы, как только почувствует себя здоровой, присоединиться к Братству. Но ей пришло в голову, что, проявляя некоторую мудрость, она, даже покинув стены приюта, сможет продолжать делать все, что захочет, несмотря на тяготы повседневной жизни. Как кто-то выразился, достаточно лишь сохранять "контролируемое безумие". Плакать, беспокоиться, раздражаться, как любое нормальное человеческое существо, не забывая при этом, что там, наверху, твой дух потешается над всей этой суетой.

Скоро она вернется домой, к детям, к мужу. У этой стороны жизни тоже есть свое очарование. Конечно, ей будет трудно найти работу, ведь в таком небольшом городе, как Любляна, сплетни распространяются быстро, и многим уже стало известно, что она побывала в Виллете. Но ее муж зарабатывал достаточно, чтобы содержать семью, и она могла бы использовать свободное время для того, чтобы продолжать свои астральные путешествия, не прибегая к опасному воздействию инсулина.

И было только одно, чего она не хотела бы вновь испытать в своей жизни, - то, что и послужило причиной помещения ее в Виллете.

Депрессия.

Врачи говорили, что одним из факторов, определяющих душевное состояние человека, является недавно открытое вещество - серотонин. Недостаток серотонина влияет на способность сосредоточиться на работе, спать, есть, радоваться приятным мгновениям жизни. Когда это вещество отсутствует полностью, человек ощущает безнадежность, пессимизм, собственную бесполезность, чрезмерную усталость, мучительное беспокойство, трудности с принятием решений, а затем погружается в безысходную грусть, приводящую к полной апатии или даже самоубийству.

Другие врачи, более консервативные, утверждали, что депрессию вызывают такие резкие перемены в жизни человека, как переезд в другую страну, потеря любимого, развод, чрезмерные нагрузки на работе или неурядицы в семье. Некоторые современные исследования, принимающие во внимание число больных, которые поступали в зимнее и в летнее время, в качестве одной из причин депрессии называли недостаток солнечного света.

В случае же Зедки причина была несколько иной: укрывшийся в ее прошлом мужчина. Или, лучше сказать, фантазия, созданная ею вокруг одного мужчины, с которым она познакомилась много лет назад.

Это было так глупо! Депрессия, безумие из-за человека, даже место проживания которого ей было теперь неизвестно, - мужчины, в которого она в молодости влюбилась до беспамятства. Как и любой нормальной девушке ее возраста, Зедке тоже хотелось пережить опыт Несбыточной Любви.

Только в отличие от своих подруг, которые о Несбыточной Любви лишь мечтали, Зедка решила пойти дальше: попытаться ее испытать.

Он жил по другую сторону океана, и она продала все, чтобы поехать туда и встретиться с ним. Он был женат, она согласилась на роль любовницы, втайне мечтая когда-нибудь стать его женой. У него не было времени даже на себя самого, а она безропотно проводила дни и ночи в номере дешевой гостиницы, ожидая его редких телефонных звонков.

И, хотя во имя любви она готова была вынести любые унижения, все завершилось крахом. Он ни разу ничего не сказал напрямую, но однажды Зедка просто поняла, что перестала быть желанной, и вернулась в Словению.

Несколько месяцев она почти ничего не ела, вспоминала каждый миг с возлюбленным, тысячи раз воскрешая в памяти каждую минуту, проведенную с возлюбленным, каждое мгновение радости и наслаждения в постели, пытаясь вспомнить хоть какой-нибудь знак, который давал бы ей надежду на продолжение отношений. Друзья очень беспокоились о ней и звонили каждый день. Но что-то в глубине души подсказывало Зедке, что все пройдет, что за взросление нужно платить соответствующую цену. И она решила заплатить эту цену без сожалений и жалоб.

Так и случилось: однажды утром она проснулась с огромным желанием жить, с жадным удовольствием съела свой завтрак и пошла искать работу.

И нашла не только работу, но и внимание одного красивого и умного молодого человека, внимания которого добивались многие женщины. Год спустя она вышла за него замуж.

Она вызывала зависть и восхищение подруг. Поселились они в уютном доме с садом на берегу реки, протекающей через Любляну. У них родились дети, и на лето они выезжали в Австрию или в Италию.

Когда Словения решила отделиться от Югославии, его призвали в армию. Зедка была сербкой, то есть врагом, и ее беззаботная жизнь оказалась под угрозой. В последующие десять дней сохранялось напряжение, войска все время находились в боевой готовности, и никто точно не знал, каковы будут последствия провозглашения независимости, сколько крови понадобится за нее пролить. Именно тогда Зедка в полной мере осознала свою любовь к мужу. Все эти дни она горячо молилась Богу, который до сих пор казался таким далеким, но теперь стал ее единственным спасением: она обещала святым и ангелам все что угодно - пусть только ее муж вернется живым и невредимым.

Так и случилось. Он вернулся, дети теперь смогли ходить в школу, где обучали словенскому языку, а угроза войны переместилась в соседнюю республику Хорватию.

Прошло три года. Война между Югославией и Хорватией сместилась в Боснию, начали появляться сообщения о зверствах, чинимых сербами. Зедке это казалось несправедливым - считать преступным тот или иной народ из-за деяний нескольких безумцев. Ее жизнь обрела неожиданный смысл: она гордо и отважно защищала свой народ - писала в газеты, выступала на телевидении, организовывала конференции. Все оказалось напрасным - ведь до сих пор иностранцы считают, что за зверства несут ответственность "все" сербы. Однако Зедка чувствовала, что исполнила свой долг и не оставила своих братьев в трудный час. И в этом ее поддерживали муж-словенец, двое детей и люди, не поддавшиеся на манипуляции пропагандистской машины каждой из сторон.

Как-то пополудни, проходя мимо памятника великому словенскому поэту Прешерну, Зедка задумалась о его жизни. Однажды, когда ему было тридцать четыре года, он вошел в церковь и увидел девушку-подростка Юлию Примич, в которую влюбился до безумия. Подобно менестрелям былых времен, он стал посвящать ей стихи, надеясь, что когда-нибудь она выйдет за него замуж.

Юлия была дочерью крупных буржуа, и, если не считать той мимолетной встречи в церкви, Прешерну так и не удалось к ней приблизиться. Но та встреча вдохновила его на создание его лучших стихов, сделав его имя легендой. На маленькой центральной площади Любляны стоит памятник поэту, и, если проследить за линией его взгляда, можно обнаружить на другой стороне площади высеченное на стене одного из домов женское лицо. Именно там и жила Юлия. Даже покинув этот мир, Прешерн вечно созерцает предмет своей несбыточной любви.

А если бы он продолжал бороться за свою любовь?

И тут сердце Зедки екнуло - это было предчувствие чего-то недоброго. Вероятно, что-то произошло с детьми. Она побежала обратно домой: дети смотрели телевизор и хрустели попкорном.

Однако тревога не прошла. Зедка легла, проспала почти двенадцать часов, а когда проснулась, вставать ей не хотелось. История Прешерна вернула образ ее первого любовника, о судьбе которого у нее больше не было никаких известий.

И Зедка спрашивала себя: достаточно ли я была настойчива? Я согласилась на роль любовницы, а может быть, нужно было стремиться к тому, чтобы все шло так, как мне самой хотелось? Боролась ли я за свою первую любовь так же самоотверженно, как боролась за свои народ?

Зедка была убеждена, что так все и было, но грусть от этого не уходила. То, что раньше казалось ей раем – дом у реки, любимый муж, дети, хрустящие попкорном перед телевизором, - постепенно превратилось в ад.

Теперь, после стольких астральных путешествий и стольких встреч с более высокими сущностями Зедка знала, что все это было вздором. Свою Несбыточную Любовь она использовала как оправдание, как предлог, чтобы разорвать узы, связывавшие ее с той жизнью, которую она вела и которая была далеко не тем, к чему она сама стремилась.

Но тогда, двенадцать месяцев назад, все было по-другому: она неистово бросилась на поиски того далекого мужчины, истратив целое состояние на международные звонки. Но он уже жил в каком-то другом городе, и разыскать его она не смогла. Она слала письма экспресс-почтой, но они возвращались. Связывалась со всеми знакомыми, которые его знали, но никто понятия не имел, где он сейчас и что с ним.

Ее муж ничего не знал, и это сводило ее с ума - ведь ей казалось, что он должен был хотя бы что-нибудь заподозрить, устроить сцену, жаловаться, пригрозить выгнать ее на улицу. Она пришла к заключению, что все международные телефонные станции, почта, подруги, должно быть, подкуплены им, симулировавшим безразличие. Она продала подаренные на свадьбу драгоценности и купила билет за океан, но кто-то убедил ее в том, что Америка - это огромнейшая территория, и не имеет никакого смысла ехать туда, если точно не знаешь, что ты ищешь.

Однажды после обеда она решила прилечь, страдая от любви так, как никогда прежде - даже в те времена, когда ей пришлось вернуться в тоскливую повседневность Любляны. Всю ту ночь и весь следующий день она провела в комнате. А потом еще один. На третий день муж вызвал врача - как он был любезен! Как заботлив! Неужели этот человек не понимал, что Зедка пыталась встретиться с другим, совершить прелюбодеяние, сменить свою жизнь уважаемой замужней женщины на жизнь обыкновенной тайной любовницы, навсегда покинуть Любляну, дом, детей?

Пришел врач. С нею случился нервный припадок, она заперла дверь на ключ и вновь открыла, лишь когда он ушел. Неделю спустя у нее не было желания даже ходить в туалет, и она стала отправлять физиологические надобности в кровати. Она уже не думала, голова была наполнена обрывками воспоминаний о человеке, который - она была убеждена - тоже ее искал, но не мог найти.

Муж, великодушный донельзя, менял ей простыни, гладил по голове, говорил, что все будет хорошо. Дети не появлялись в комнате с тех пор, как однажды она без всякой причины дала одному из них пощечину, а потом встала на колени, целовала ему ноги, моля о прощении, разорвала на себе в клочья ночную рубашку в знак отчаяния и покаяния.

Прошла еще одна неделя, в течение которой она плевала в подаваемую ей пищу, иногда возвращалась в эту реальность и снова покидала ее, целые ночи была на ногах и целыми днями спала. В ее комнату вошли без стука два человека. Один из них держал ее, другой сделал укол, и...

Проснулась она в Виллете.

Депрессия, - говорил врач ее мужу. - Причины порой самые банальные. Например, в ее организме просто может не хватать химического вещества - серотонина.

 

С потолка палаты Зедка увидела фельдшера, входящего со шприцем в руке. Девушка, в отчаянии от ее пустого взгляда, неподвижно сидела на месте, пытаясь говорить с ее телом. В какой-то момент Зедка подумала, не рассказать ли ей обо всем, что происходит, но затем передумала. Люди никогда не верят тому, что им рассказывают, они должны до всего дойти сами.

Фельдшер сделал ей инъекцию глюкозы, и, словно ведомая огромной рукой, ее душа спустилась с потолка палаты, пронеслась по черному туннелю и вернулась в тело.

- Привет, Вероника.

У девушки был испуганный вид.

- С тобой все в порядке?

- Да. К счастью, мне удалось пережить все эти опасные процедуры, но это больше не повторится.

- Откуда ты знаешь? Здесь никто не считается с желаниями пациентов.

Зедка знала, потому что в астральном теле она побывала в кабинете самого доктора Игоря.

- Я не могу объяснить откуда, я просто знаю. Помнишь первый вопрос, который я тебе задала?

- Да, ты спросила меня, знаю ли я, что значит быть сумасшедшей.

- Совершенно верно. На этот раз я не буду рассказывать никаких историй. Я просто скажу тебе, что сумасшествие - это неспособность передать другим свое восприятие. Как будто ты в чужой стране - все видишь, понимаешь, что вокруг тебя происходит, но не в состоянии объясниться и получить помощь, поскольку не понимаешь языка, на котором там говорят.

- Всем нам приходилось чувствовать такое.

- Просто все мы в той или иной мере сумасшедшие.

 

Небо в окне за решеткой было усеяно звездами, а за горами всходил узкий серп растущей луны. Поэтам нравилась полная луна, о такой луне они писали тысячи стихов, а Вероника любила молодой месяц, ведь ему было куда расти, прибавляться в размерах, наполняться светом, прежде чем он снова неуклонно начнет стареть.

Ей хотелось подойти к пианино в холле и отпраздновать такую ночь запомнившейся со времен колледжа прекрасной сонатой. Глядя на небо, Вероника ощущала неописуемую благодать, как будто бесконечность Вселенной доказывала и ее собственную вечность. Но от исполнения желания ее отделяли стальная дверь и женщина, бесконечно читавшая свою книгу. Да и кто играет на пианино так поздно, ведь она помешает спать всем вокруг.

Вероника рассмеялась. Вокруг были палаты, заполненные чокнутыми, а эти сумасшедшие, в свою очередь, заполнены снотворным.

Между тем ощущение благодати сохранялось. Она встала и подошла к кровати Зедки, но та спала глубоким сном - наверное, непросто прийти в себя после той ужасной процедуры.

- Вернитесь в постель, - сказала медсестра. - Хорошим девочкам снятся ангелочки или возлюбленные.

- Я вам не ребенок. Я не какая-нибудь тихая помешанная, которая всего боится. Я - буйная, у меня бывают истерические припадки, когда мне дела нет ни до собственной жизни, ни до жизни других. А как раз сегодня у меня припадок. Я посмотрела на луну, и мне хочется с кем-нибудь поговорить.

Медсестра покосилась на Веронику, удивленная ее реакцией.

- Вы меня боитесь? - настаивала Вероника. - До смерти мне остались один-два дня. Что мне терять?

- Почему бы тебе, деточка, не прогуляться и не дать мне дочитать книгу?

- Потому что я - в тюрьме, где говорю сейчас с надзирательницей, которая делает вид, будто читает книгу, только для того, чтобы показать, какая она умная, а на самом деле следит за каждым движением в палате и хранит ключи от двери, словно какое-нибудь сокровище. Есть правила для персонала, и она им следует, потому что так может продемонстрировать власть, которой в повседневной жизни, с мужем и детьми, у нее нет.

Вероника дрожала, сама не понимая отчего.

- Ключи? - переспросила медсестра. - Дверь всегда открыта. Какой мне смысл запираться здесь, со сборищем душевнобольных!

Как так - дверь открыта? На днях я хотела отсюда выйти, а эта женщина не сводила с меня глаз до самого туалета. Что она говорит?

- Не принимайте мои слова всерьез, - продолжала медсестра. - На самом деле у нас нет необходимости в строгом надзоре: имеются снотворные. Что это вы дрожите? Замерзли?

- Не знаю. Кажется, что-то неладно с сердцем.

- Если уж вам так хочется - пожалуйста, можете пойти проветриться.

- Честно говоря, мне бы хотелось поиграть на пианино.

- Палаты далеко от холла, так что вы никого не побеспокоите. Играйте, если вам хочется.

Дрожь Вероники перешла в тихие, робкие, приглушенные рыдания. Она стала на колени и, склонив голову на грудь медсестры, расплакалась навзрыд.

Медсестра, отложив книгу, гладила ее волосы, чтобы сама собой прошла волна охватившей Веронику печали. Так они и сидели вдвоем почти полчаса: одна плакала и плакала, другая пыталась ее утешить, не расспрашивая о причине слез.

Наконец рыдания стихли. Медсестра помогла Веронике подняться с колен и под руку довела до двери.

- У меня дочь почти вашего возраста. Когда вас сюда привезли, под всеми этими капельницами, я удивилась, с чего бы это такая красивая, молодая девушка, у которой вся жизнь впереди, вдруг решила покончить с собой. Потом поползли слухи: письмо, которое вы оставили, - мне, кстати, не слишком верится, что оно и есть причина вашей попытки самоубийства, - а также считанные дни, отведенные вам болезнью сердца. У меня из головы не выходила собственная дочь: а вдруг и она решится на что-нибудь подобное?

Откуда вообще берутся люди, которые идут против естественного закона жизни - бороться за выживание любой ценой?

- Вот поэтому я и плакала сейчас, - сказала Вероника. - Приняв таблетки, я хотела убить в самой себе ту, кого презирала. Я не думала о том, что внутри меня есть другие Вероники, которых я так и не сумела полюбить.

- А что заставляет человека презирать самого себя?

- Наверное, трусость. Или вечная боязнь провала, страх не оправдать возложенных на тебя надежд. Ведь еще совсем недавно мне было так весело; я забыла о своем смертном приговоре. А когда снова вспомнила ситуацию, в которую угодила, я ужаснулась.

Медсестра открыла дверь, и Вероника вышла.

Как вообще ей в голову пришло о таком спросить? Чего она хочет - понять, почему я плакала? Неужели не ясно, что я совершенно нормальный человек, у меня те же желания и страхи, что и у всех людей, и такой вопрос - учитывая, что дела мои безнадежны, - может попросту повергнуть в отчаяние?

Проходя по коридорам, погруженным в больничный полумрак, Вероника думала о том, что теперь уже слишком поздно: ей не удастся справиться с собственным страхом.

Нельзя терять самообладание. Если уж я на что-то решилась, то нужно идти до конца.

Она и на самом деле привыкла доводить до конца почти все, за что бралась в своей жизни, - хотя касалось это в основном вещей, не имеющих особого значения. Например, бесконечно отстаивала свою правоту там, где достаточно было лишь с улыбкой попросить прощения, или переставала звонить любовнику, как только ей казалось, что их отношения не имеют будущего. Она была непримирима в пустяках, пытаясь доказать самой себе, какая она сильная и справедливая. А ведь на самом деле она была слабой женщиной, никогда не блиставшей ни в учебе, ни на школьных спортивных соревнованиях, ни в стараниях поддерживать порядок в доме.

Она справилась со второстепенными своими проблемами и недостатками, но при этом потерпела поражение в самом главном. Ей удалось создать впечатление о себе как о женщине независимой, в то время как в глубине души она остро нуждалась в обществе. Где бы она ни появилась, взоры тут же устремлялись к ней, и все равно спать она ложилась, как правило, всегда одна, у себя в монашеской келье, под бормотанье телевизора, в котором даже каналы не были толком настроены. На своих знакомых она производила впечатление человека, которому все должны завидовать, и при этом растрачивала свою энергию на усилия соответствовать тому образу, который сама для себя создала.

Именно поэтому у нее никогда не оставалось сил на то, чтобы быть самой собой - человеком, которому, как и всем в мире, для счастья нужны другие. Но с другими так трудно! Надо считаться с их непредсказуемыми реакциями, они живут в окружении запретов, ведут себя так же, как и она, делая вид, что им все нипочем. Когда появлялся кто-нибудь с натурой более непосредственной, более открытой, его либо сразу же отвергали, либо заставляли страдать, выставляя человеком наивным и недалеким.

Вот и получалось, что, с одной стороны, она просто поражала многих своей силой и решительностью, а с другой - чего она достигла, к чему в итоге пришла? К пустоте. К полному одиночеству. К Виллете. К преддверию смерти.

Вновь нахлынули угрызения совести по поводу попытки самоубийства, но Вероника решительно их отогнала. И тогда она испытала то, чего никогда прежде не позволяла себе чувствовать: ненависть.

Ненависть. Нечто столь же реальное, как эти стены, как пианино в холле, как здешний медперсонал. Она почти осязала разрушительную энергию, исходящую от ее тела. Она открылась навстречу этому чувству, не думая о том, хорошо ли это. К черту самоконтроль, маски, удобные позы - теперь Веронике хотелось прожить оставшиеся два-три дня, отбросив любые условности.

Вначале она дала пощечину мужчине старше себя, потом разрыдалась на груди медсестры, она отказалась угождать Зедке и разговаривать с ней, когда ей хотелось побыть одной, а теперь она могла позволить себе чувствовать ненависть, оставаясь при этом в достаточно трезвом уме, чтобы не приниматься крушить все вокруг, иначе остаток своих дней она провела бы в смирительной рубашке, напичканная транквилизаторами.

В тот момент она ненавидела все. Саму себя, весь мир, стул перед собой, протекающую батарею в одном из коридоров, всех людей - и хороших, и преступников. Она находилась в психиатрической клинике и могла позволить себе чувствовать то, что люди обычно скрывают даже от себя самих, ведь всех нас учат только любить, принимать, идти на компромисс, избегать конфликтов. Вероника ненавидела все, но в первую очередь ненавидела то, как она прожила свою жизнь, не замечая сотен живших в ней самой других Вероник - интересных, безрассудных, любопытных, смелых, отчаянных.

Она обнаружила, что испытывает сейчас ненависть даже к человеку, которого любила больше всех на свете, - к своей матери. Замечательной супруге, которая днем работала, а вечером наводила порядок в доме, жертвуя всем в своей жизни ради того, чтобы дочь получила хорошее образование, научилась играть на фортепиано и на скрипке, одевалась как принцесса, покупала фирменные джинсы и кроссовки, - а себе штопала старое, заношенное за долгие годы платье.

Как это может быть, что я ненавижу собственную мать - ту, от кого всегда получала одну лишь любовь - в растерянности думала Вероника. Ей искренне хотелось испытывать совсем другие чувства. Но было поздно: ненависть уже вырвалась на волю через врата личного ада, настежь распахнутые ею самой. Она ненавидела дарованную ей матерью любовь - именно потому, что такая любовь бескорыстна, а это просто глупо, это противоречит естественному порядку вещей.

Такая любовь, ничего не требовавшая взамен, наполняла девушку чувством вины, необходимостью оправдать возлагавшиеся на Веронику надежды, даже если это означало бы отказ от всего, о чем она мечтала для себя самой. Это была любовь, годами пытавшаяся скрыть соблазны и развращенность этого мира, не считавшаяся с тем, что однажды Веронике придется со всем этим столкнуться лицом к лицу, оказавшись совершенно беззащитной.

А отец? Он тоже вызывал теперь одну лишь ненависть. За то, что, в отличие от матери, которая все время работала, он "умел жить", водил дочь в бары и в театр, они вместе развлекались, и, когда он был еще молод, Вероника, надо сказать, втайне испытывала к отцу не совсем дочернюю любовь. Она ненавидела его за то, что он всегда был так обаятелен, так открыт всему миру, за исключением как раз ее матери - той единственной, которая действительно была достойна лучшей судьбы.

Вероника ненавидела все. Библиотеку, которая была набита книгами, учившими жить, колледж, где приходилось ночи напролет сидеть над алгеброй - и это при том, что она не знала ни единого человека, за исключением разве что профессоров математики, кому для полноты счастья понадобилась бы алгебра. Зачем ее заставляли столько времени зубрить алгебру или геометрию - всю эту груду совершенно бесполезных вещей?

Вероника толкнула дверь в холл, подошла к пианино и, подняв крышку, изо всех сил ударила по клавишам. Безумный аккорд, бессвязный, раздражающий, эхом пронесся по пустому залу, отражаясь от стен и возвращаясь ей в уши пронзительным грохотом, словно раздиравшим ее душу. Но именно это, пожалуй, был лучший портрет ее душевного состояния на данный момент.

Она вновь ударила по клавишам, и вновь все вокруг пронизала и заполнила нестерпимая для слуха какофония.

Я - сумасшедшая. Если я сумасшедшая, то могу себе это позволить. Могу просто ненавидеть, могу даже разбить это пианино вдребезги. С каких это пор душевнобольные должны играть по нотам?

Она ударила по клавишам еще раз, еще пять, десять, двадцать раз, и с каждым ударом ненависть слабела, пока совсем не угасла.

И тогда Веронику охватил глубокий покой, и она вновь взглянула на звездное небо с полумесяцем в ее любимой растущей четверти, наполнявшим мягким светом все вокруг. К ней вновь пришло ощущение, что Бесконечность и Вечность идут рука об руку, и стоит лишь всмотреться в одну из них - безграничную Вселенную, - чтобы заметить присутствие другой Вселенной - Времени, которое никогда не заканчивается, никогда не проходит, неизменно пребывая в Настоящем, где и хранятся все тайны бытия.

Ненависть, захлестнувшая ее в палате и в холле, была такой сильной и глубокой, что теперь в сердце не осталось никакой затаенной злобы. Вероника дала наконец выход всем отрицательным эмоциям, которые годами копились в ее душе. Она действительно прочувствовала их, так что теперь они уже не были нужны и могли уйти.

Она сидела в полном безмолвии, переживая свой Настоящий момент, впуская в себя любовь, позволяя ей заполнить пространство, опустошенное ненавистью. Почувствовав, что настало время, она повернулась лицом к ночному небу и сыграла посвященную луне сонату. Она знала, что луна слушает ее сейчас и гордится собой, а звезды ей завидуют. Тогда Вероника сыграла музыку и для звезд, и для сада, и для гор. Ночью гор не было видно, но она знала, что они там, во тьме.

Как раз посреди мелодии для сада в холле появился еще один пациент - Эдуард, неизлечимый шизофреник. Вероника не только не испугалась, но даже улыбнулась ему; к ее удивлению, он улыбнулся в ответ.

И в его далекий мир - дальше самой луны - могла проникать музыка и творить чудеса.

 

"Надо купить новый брелок", - подумал доктор Игорь, открывая дверь своей маленькой приемной в Виллете. Старый разваливался на части, а украшавшая его маленькая металлическая эмблема только что выпала на пол.

Доктор Игорь нагнулся и ее поднял: герб Любляны. Что с ним делать? Проще всего выбросить. Можно, конечно, отдать брелок в починку - там в два счета сделают новое кожаное колечко, - или подарить внуку, пусть играет. Оба варианта были одинаково дурацкими. Брелок стоил гроши, а внука гербы совершенно не интересуют, он все время торчит перед телевизором или играет в привезенные из Италии электронные игры. Доктор рассеянно сунул брелок в карман, чтобы попозже решить, что с ним делать.

Именно поэтому доктор Игорь был директором клиники, а не ее пациентом: прежде чем принять любое решение, он его тщательно взвешивал.

Доктор включил свет - зима уже наступила, и светало все позже. Недостаток света, наряду с переездами и разводами, был одной из главных причин роста числа случаев депрессии. Доктор Игорь всем сердцем желал, чтобы поскорее настала весна, которая решит половину его проблем.

Он заглянул в блокнот. Сегодня нужно было разработать некоторые меры, чтобы не дать Эдуарду умереть с голоду. Шизофрения сделала его непредсказуемым, и вот теперь он полностью прекратил есть. Доктор Игорь уже назначал ему внутривенное питание, но это не могло продолжаться вечно. Эдуарду было 28 лет, он был крепким молодым человеком, но даже при постоянном вливании глюкозы он в конце концов стал бы тощим, как скелет.

Как отреагирует отец Эдуарда, один из самых известных послов молодой Словенской республики, мастер деликатных переговоров с Югославией начала 90-х? А ведь этот человек годами работал на Белград, пережил своих клеветников, обвинявших его в служении врагу, и оставался в дипломатическом корпусе, но на этот раз представляя другую страну. Это был могущественный и влиятельный человек, которого все боялись.

А с другой стороны, какая разница послу, хорошо или плохо выглядит его сын; не станет же он водить его на официальные приемы или возить с собой по всему свету, куда его назначают представителем правительства. Эдуард находился в Виллете - и останется там навсегда или до тех пор, пока отец будет в состоянии содержать его здесь.

Доктор Игорь решил, что прекратит внутривенное питание и даст Эдуарду еще немного похудеть, пока тот сам не захочет начать принимать пищу. А если состояние ухудшится, он напишет отчет и свалит ответственность на управляющий Виллете медицинский совет. "Если не хочешь навлечь на себя беду, всегда разделяй ответственность", - учил его отец, тоже врач, который, несомненно, нес ответственность не за одну смерть, но при этом никогда не имел неприятностей с властями.

Распорядившись о прекращении процедур для Эдуарда, доктор Игорь перешел к следующему пациенту: в отчете говорилось, что пациент Зедка Мендель уже завершила курс лечения и может быть выписана. Доктор Игорь хотел убедиться в этом лично: ведь нет ничего хуже для врача, чем выслушивать жалобы от семей прошедших через Виллете пациентов. А такое случалось почти всегда - проведя длительное время в приюте для душевнобольных, пациенту редко удавалось снова адаптироваться к нормальной жизни.

И виновата в этом была не клиника. Ведь то же самое происходило во всех подобных больницах - одному Богу известно, сколько их разбросано по белу свету - там столь же остро стояла проблема повторной адаптации пациентов. Точно так же как тюрьма не исправляет преступника, а лишь учит его совершать новые преступления, психиатрические клиники только приучали больных жить в совершенно нереальном мире, где все дозволено и никому не приходится отвечать за свои поступки.

Выход, таким образом, оставался один: открыть Лекарство от Безумия. И доктор Игорь с головой погрузился в реализацию этой затеи, работая над диссертацией, которой предстояло совершить революцию в психиатрии. В больницах временные пациенты, находясь бок о бок с неизлечимыми сумасшедшими, постепенно теряли связь с социумом, и если такой процесс начинался, остановить его было невозможно. Так что некая Зедка Мендель, скорее всего, вернется в больницу, теперь уже по собственному желанию, станет жаловаться на несуществующие недомогания, лишь бы быть рядом с людьми, которые, по ее мнению, понимают ее лучше, чем мир за этими стенами.

Если же открыть способ, как бороться с "Купоросом", - по мнению доктора Игоря именно этот яд был причиной сумасшествия, - его имя войдет в историю, а о существовании Словении наконец-то узнает весь мир. На прошлой неделе ему словно с неба свалился шанс - это была девушка, пытавшаяся покончить с собой. И упускать такую возможность он не пожелал бы ни за какие деньги.

Доктор Игорь был доволен. Несмотря на то что из экономических соображений он пока еще был вынужден допускать методы лечения, осуждаемые медициной, например инсулиновый шок, теперь - также из финансовых соображений - в Виллете занялись введением новшеств в лечение сумасшедших. У него были не только время и средства для исследования Купороса, но и поддержка хозяев в отношении содержания в приюте группы, называемой "Братством".

Акционеры допускали (не поощряли, а именно "допускали") пребывание пациентов в клинике долее необходимого времени. Они аргументировали это тем, что из гуманных соображений выздоровевшему пациенту нужно дать возможность самому выбрать, когда ему лучше всего вернуться в общество. Благодаря этому группа пациентов приняла решение оставаться в Виллете как в гостинице для избранных или в клубе, где собираются по интересам.

Таким образом, доктору Игорю удавалось содержать в одном месте сумасшедших и здоровых, и при этом здоровые оказывали положительное влияние на сумасшедших. Во избежание обратного процесса, чтобы сумасшедшие не повлияли отрицательно на тех, кто уже вылечился, каждый из членов Братства должен был выходить из больницы не реже, чем раз в день.

Доктор Игорь знал, что приводимые акционерами доводы в пользу присутствия в больнице излечившихся людей - "из гуманных соображений", как они утверждали, - были лишь отговоркой. Они боялись, что в Любляне, маленькой и очаровательной столице Словении, не найдется достаточного количества богатых сумасшедших, которые были бы в состоянии содержать этот дорогой и современный комплекс. Кроме того, в государственной системе здравоохранения тоже были подобные первоклассные заведения, что ставило Виллете в невыгодное положение на этом рынке душевного здоровья.

Превращая старые казармы в психиатрическую клинику, акционеры рассчитывали, что туда будут попадать мужчины и женщины - жертвы войны с Югославией. Но война длилась совсем недолго. Акционеры сделали ставку на то, что война вернется, но этого не случилось.

А недавние исследования показали, что из-за войны люди сходят с ума гораздо реже, чем от душевного напряжения, скуки, врожденных болезней, одиночества и отверженности. Когда общество сталкивается с крупной проблемой - как, например, в случае войны, или гиперинфляции, или эпидемии, - отмечается небольшое увеличение числа самоубийств, но значительное уменьшение случаев депрессии, паранойи, психозов. Они возвращаются к обычным показателям после того, как данная проблема исчезает. По мнению доктора Игоря, это свидетельствовало о том, что человек позволяет себе роскошь быть сумасшедшим, только когда ему созданы для этого условия.

Перед его глазами лежали результаты другого недавнего исследования, на этот раз проведенного в Канаде, выбранной одной американской газетой в качестве страны с самым высоким в мире уровнем жизни. Доктор Игорь прочел:

Согласно данным Statistics Canada, 40% людей в возрасте от 15 до 34 лет, 33% людей в возрасте от 35 до 54 лет, 20% людей в возрасте от 55 до 64 лет уже страдали теми или иными душевными расстройствами. Это значит, что в Канаде каждый пятый страдает от какого-нибудь психического заболевания, и каждый восьмой канадец хотя бы раз в жизни будет по этой причине госпитализирован.

Замечательный рынок, получше нашего, - подумал он. - Чем счастливее могут быть люди, тем несчастнее они становятся.

Доктор Игорь рассмотрел еще несколько случаев, тщательно обдумывая, какие из них он должен обсудить с Советом, а с какими может разобраться самостоятельно. Когда он закончил, за окном уже был день, и он погасил свет.

Потом он разрешил войти первой посетительнице - матери пациентки, попытавшейся совершить самоубийство.

- Я мать Вероники, Каково состояние моей дочери?

Доктор Игорь подумал, что нужно сказать правду во избежание неуместных сюрпризов, ведь как-никак у него самого была дочь с таким же именем. И все же он решил, что лучше промолчать.

- Пока не знаем, - соврал он. - Нужно подождать еще неделю.

- Не знаю, почему Вероника это сделала, - говорила сидевшая перед ним женщина, вся в слезах. - Мы всегда были любящими родителями, старались дать ей, сами многим жертвуя, лучшее образование. И хотя у нас были свои супружеские проблемы, семью мы сохранили как пример стойкости перед невзгодами судьбы. У нее есть хорошая работа, сама красавица, и тем не менее...

- ... и тем не менее она попыталась покончить с собой, - прервал ее доктор Игорь. - Не удивляйтесь, любезная, все так и есть. Люди не в состоянии понять, что такое счастье. Если хотите, могу показать вам канадскую статистику.

- Канадскую?

Женщина удивленно на него посмотрела. Доктор Игорь увидел, что ему удалось ее отвлечь, и продолжал:

- Обратите внимание: вы приходите сюда не для того, чтобы узнать, как себя чувствует ваша дочь, а для того, чтобы извиниться за ее попытку самоубийства. Сколько ей лет?

- Двадцать четыре.

- То есть взрослая женщина, с жизненным опытом, которая хорошо знает, чего хочет, и в состоянии сделать свой выбор. Ну и при чем здесь ваши супружеские отношения или жертвы, принесенные вами и вашим мужем? Как давно она живет одна?

- Шесть лет.

- Видите? Самостоятельная до мозга костей. Однако из-за того, что один австрийский врач, доктор Зигмунд Фрейд - я уверен, что вы о нем уже слышали, - написал об этих патологических отношениях между родителями и детьми, до сих пор все на свете родители во всем винят себя. Скажите мне, разве индусы считают, что сын, ставший убийцей, - это жертва воспитания его родителей?

- Понятия не имею, - ответила женщина, все более удивляясь врачу. Наверное, его заразили собственные пациенты.

- А я вам отвечу, - сказал доктор Игорь. - Индусы считают, что виноват сам убийца, а не общество, не родители и не предки. Разве японцы совершают самоубийство оттого, что сыну взбрело в голову попробовать наркотики и выйти пострелять? Ответ тот же: нет! А ведь учтите, японцы совершают самоубийства по любому поводу. На днях здесь же я прочел в газете, что один молодой человек покончил с собой из-за того, что ему не удалось попасть на подготовительные курсы для поступления в университет.

- А не могу ли я поговорить с дочерью? - спросила женщина, которую не интересовали ни японцы, ни индусы, ни канадцы.

- Конечно, конечно, - ответил доктор Игорь, раздраженный тем, что его прервали. - Но прежде я хочу, чтобы вы поняли одно: за исключением некоторых тяжелых патологических случаев, люди сходят с ума, когда пытаются уйти от рутины. Вы понимаете?

- Понимаю, и очень хорошо, - ответила она. - И если вы считаете, что я не смогу о ней как следует заботиться, можете быть спокойны: я никогда не пыталась изменить собственную жизнь.

- Ну хорошо. - Доктор Игорь, казалось, почувствовал некоторое облегчение. - Вы можете представить себе мир, в котором, к примеру, у нас отпала необходимость изо дня в день повторять одни и те же действия? Если бы мы решили, например, есть только тогда, когда голодны, как бы тогда организовали свою работу домохозяйки и рестораны?

Нормальнее было бы есть только тогда, когда голоден, - подумала женщина, но ничего не сказала, опасаясь, что ей запретят говорить с Вероникой.

- Была бы сплошная неразбериха, - сказала она. - Я сама домохозяйка и понимаю, что вы имеете в виду.

- Поэтому мы каждый день завтракаем, обедаем и ужинаем. Просыпаемся ежедневно в определенное время и отдыхаем раз в неделю. Есть Рождество, чтобы дарить подарки, и Пасха, чтобы на три дня выехать на озеро. Вам бы понравилось, если бы ваш муж, охваченный внезапным порывом страсти, решил заняться любовью прямо в гостиной?

О чем говорит этот человек? Я пришла сюда, чтобы увидеть свою дочь!

- Я была бы ужасно смущена, - осторожно ответила она, надеясь, что угадала.

- Прекрасно! - воскликнул доктор Игорь. - Место для занятий любовью - это постель. А поступая иначе, мы будем показывать дурной пример и сеять анархию.

- Я могу увидеть свою дочь? - прервала его женщина.

Доктор Игорь сдался. Этой крестьянке не дано понять, о чем он говорит, ее не интересовало обсуждение сумасшествия с философской точки зрения, хотя ей было известно, что ее дочь попыталась из чувства собственного достоинства покончить с собой и вошла в кому.

Зазвенел звонок и появилась его секретарша.

- Пусть позовут ту девушку, которая хотела совершить самоубийство, - сказал он. - Которая написала в газеты, что покончит с собой ради того, чтобы все узнали, где находится Словения.

 

Я не хочу ее видеть. Я уже разорвала узы, соединявшие меня с миром.

Трудно было произносить это в присутствии всех, в холле. Но ведь и санитар был не слишком тактичен, объявив во всеуслышание, что ее ждет мать, как будто этот вопрос кого-то интересует.

Веронике не хотелось видеть мать, поскольку это означало бы страдания для обеих. Лучше ей было бы считать дочь мертвой. Вероника всегда ненавидела прощания.

Санитар исчез за дверью, а она снова стала смотреть на горы. Неделю не было солнца, и вот оно появилось. О том, что так будет. Вероника знала еще накануне ночью, об этом ей сказала луна, когда она играла на пианино.

Нет, это безумие, я теряю контроль. Звезды не разговаривают, разве что с теми, кто называют себя астрологами. Если луна с кем-то и говорила, то с тем шизофреником.

Едва успев подумать об этом, Вероника почувствовала острую боль в груди, а одна рука у нее онемела. Потолок закружился перед глазами.

Сердечный приступ!

Она ощутила некую эйфорию, как будто смерть освобождала ее от необходимости бояться умереть. Скоро все кончится! Может быть, она почувствует какую-то боль, но что такое пять минут агонии в сравнении с вечностью покоя? Она поспешила закрыть глаза: больше всего в фильмах ее пугали мертвецы с открытыми глазами.

Однако сердечный приступ оказался вовсе не тем, чего она ожидала. Ей стало трудно дышать, и в ужасе Вероника поняла, что вот-вот ей предстоит пережить то, чего она больше всего боялась: удушье. Она умрет так, будто ее хоронят заживо или внезапно затаскивают на дно морское.

Она пошатнулась, упала, почувствовала сильный удар в лицо, продолжала предпринимать гигантские усилия, чтобы дышать, но воздух не входил. Хуже того - смерть не приходила; Вероника полностью осознавала происходящее вокруг, видела все те же цвета и формы. Ей было трудно только слышать окружающих: крики и восклицания раздавались где-то вдалеке, как бы доносясь из другого мира. Все же остальное было реально - воздух не вдыхался, он попросту не слушал команд ее легких и мышц, и сознание ее не покидало.

Она почувствовала, что кто-то приподнял ее и положил на спину, но теперь не было контроля над движениями глаз, они вращались, посылая в мозг сотни разных образов, и к ощущению удушья примешивалось полное расстройство зрения.

Вскоре сами образы тоже отдалились, и, когда агония достигла своей высшей точки, наконец вошел воздух, причем с таким ужасным шумом, что все в холле застыли от страха.

У Вероники началась непроизвольная рвота. Когда худшее осталось позади, некоторые сумасшедшие стали смеяться над происходящим, и она почувствовала себя униженной, растерянной, беспомощной.

Вбежала медсестра и сделала ей укол в руку.

- Успокойтесь. Все уже прошло.

- Я не умерла! - закричала она, обернувшись к пациентам. - Я все еще вынуждена торчать в этой паршивой богадельне вместе с вами! Проходить сквозь тысячу смертей каждый день, каждую ночь, и никто меня не пожалеет!

Она повернулась к медсестре, выхватила у нее шприц и швырнула в окно.

- Что вам от меня нужно? Почему вы не дадите мне яд, зная, что я и так обречена? Где ваше сострадание?

Совершенно не владея собой, она снова села на пол и расплакалась навзрыд; она кричала, громко всхлипывала, а некоторые из пациентов смеялись, потешаясь над ее заблеванной одеждой.

- Дайте ей успокоительное! - сказала вбежавшая женщина-врач. – Держите ситуацию под контролем!

Между тем медсестра стояла как вкопанная. Женщина-врач снова вышла, вернулась с двумя санитарами-мужчинами и с новым шприцем. Мужчины схватили бьющуюся в истерике посреди холла бедняжку, а женщина ввела до последней капли в вену испачканной руки успокоительное.

 

Она лежала в кабинете доктора Игоря на белоснежной кушетке, укрытая чистой простыней.

Доктор прослушивал ее сердце. Она притворилась, что еще спит, но что-то у нее в груди изменилось, и врач бормотал с уверенностью, что его слышат.

- Успокойтесь. С таким, как у вас, здоровьем вы проживете сто лет.

Вероника открыла глаза. Ее кто-то переодел. Неужели это был доктор Игорь? Он видел ее голую? С ее головой что-то было не в порядке.

- Что вы сказали?

- Я сказал, чтобы вы успокоились.

- Нет. Вы сказали, что я проживу сто лет. Врач отошел к столу.

- Вы сказали, что я проживу сто лет, - повторила Вероника.

- В медицине не бывает ничего определенного, - уклонился он от ответа. - Все может быть.

- А как мое сердце?

- Все так же.

Больше ей не нужно было ничего. При тяжелом состоянии больного врачи говорят: "Вы проживете сто лет", или "ничего серьезного", или "у вас сердце и давление как у ребенка", или еще "вас нужно снова обследовать". Похоже, они боятся, что пациент разнесет вдребезги кабинет.

Она попыталась подняться, но не смогла: вся комната закружилась у нее перед глазами.

- Полежите еще немного, пока не почувствуете себя лучше. Вы мне не мешаете.

Какой добрый, - подумала Вероника. - А если бы мешала?

Как и подобает опытному врачу, доктор Игорь выдержал паузу, притворившись, будто занимается разложенными на столе бумагами. Когда перед нами другой человек молчит, это нас раздражает, создает напряженность, становится невыносимым. Доктор Игорь надеялся, что девушка первой нарушит молчание и тем самым предоставит ему новые данные для его диссертации о сумасшествии и методе лечения, над которым он работал.

Но Вероника не проронила ни слова. Наверное, сейчас у нее высокая степень отравления Купоросом, - подумал доктор Игорь и решил нарушить молчание, которое начинало раздражать, создавало напряженность, становилось невыносимым.
обращений к странице:8743

всего : 4
cтраницы : 1 | 2 | 3 | 4 | Следующая »

Партнеры проекта
Другие сейчас читают это:
Партнеры проекта
Это интересно
Партнеры проекта
 
 
ГРЕХИ и СОЖАЛЕНИЯ ЕСТЬ МЕЧТА? ЦЕЛЬ? Я БЛАГОДАРЮ ДНЕВНИК МУДРОСТИ
  • Знаете что, судя по нашим отзывам мы - гребаные жирные и тупые америкосы. Что за х***я, ну ка взяли себя в руки!!! Почему мы не можем работать в своей стране???...
  • Завидую...я жутко завидую красивым улыбкам и их обладательницам....
  • мои друзья меня любят, а я бы при первой возможности уехала-улетела-убежала от них куда подальше...в монастырь, куда не пускают, чтобы никто не достал...бросил...
  • 1 миллион доллар
  • Хочу получить работу в АЛЬФАКОСМЕТИКС со всеми бонусами и приличной зарплатой, желаю удачи своему мужу в поиске высокооплачиваемой работы. Здоровья и долгих лет...
  • хочу родить умненького и здоровенького ребенка в следующем году от любимого!
  • Я благодарю за то что могу дышать вдыхая запохи этого разнообразног мира, за то что мои глаза видать такие яркие краски, за то Солнышко ласкает своим теплом, и ...
  • Я благодарю себя за то, что я научилась полноценно Любить себя, людей и мир. Благодарю родителей за то, что они есть. Благодарю Всевышнего, что он такой Терпели...
  • Я благодарю Бога и всех Святых моих заступников за ту страсть и отношения, за ту новую волну которая ворволась в мою жизнь, и сделала ее интереснее, полнее!! Бл...
  • louis vuitton galleria...
  • найти себя в одиночестве значит обрести гармонию с собой, но не с миром...
  • Играть в слабой пьесе, все равно, что плавать в унитазе баттерфляем...
  • КНИГИ НА ФОРУМЕ АНЕКДОТЫ ТРЕНИНГИ
  • Искусство позитивного мышления...
  • Книга магов...
  • Уверенность в себе...
  • Последний секрет...
  • ЛЮБОВЬ ЗЛА...
  • 25.08.2019 15:11:06 Oпроc c дeнежным вознaгрaждением!...
  • 22.08.2019 13:32:51 Лучший Хакерский софт, троянские программы RAT и многое другое, вы найдете на Форуме Творческая Лаборатория DedicateT...
  • 22.08.2019 7:21:03 Компьютерные игры - плохо или хорошо?...
  • Alex:
    Проблем. Звонит сестра с работы. Там у них есть одна способная девочка, так вот, она, обладая правами локального админа:
    1) меняет себе пароль, на "слово из русских буковок", устанавли...
    читать все анекдоты
    Партнеры проекта
    Подписка
     Дневник мудрых мыслей  Общество успешных  Страница исполнения желаний  Анекдоты без цензуры  Генератор Позитива
    PSYLIVE - Психология жизни 2001 — 2017 © Все права защищены.
    Воспроизведение, распространение в интернете и иное использование информации опубликованной в сети PSYLIVE допускается только с указанием гиперссылки (hyperlink) на PSYLIVE.RU.
    Использование материалов в не сетевых СМИ (бумажные издания, радио, тв), только по письменному разрешению редакции.
    Связь с редакцией | Реклама на проекте | Программирование сайта | RSS экспорт
    ONLINE: Техническая поддержка и реклама: ICQ 363302 Техническая поддержка 363302 , SKYPE: exteramedia, email: psyliveru@yandex.ru, VK: psylive_ru .
    Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика