Главная
Блоги
  Войти
Регистрация
 
Психологическая литература > Сексус

Сексус

Автор:Генри Миллер
Добавлено : 09.11.2007 10:35:00


Содержание
12         [версия для печати]

12

Я как раз вышел из кабинета Клэнси. Клэнси был генеральным директором «Космодемоник хуесосинг компани». Он был, так сказать, самым главным Хуесосом. И к подчиненным, и к начальству он обращался одинаково: «Сэр».

Уважение мое к Клэнси упало до нулевой отметки. Уже месяцев шесть я избегал общаться с ним, хотя мы условились, что я буду заглядывать к нему хотя бы раз в месяц — просто поболтать о том о сем. Но сегодня он вызвал меня в свою контору. Он выразил мне свое разочарование. По существу, он заявил, что я его подвел.

Бедный мудик! Если б мне не было так противно, я бы даже пожалел Клэнси. Конечно, он сел в лужу, но ведь он сам еще за десяток лет до этого стремился попасть именно туда.

Клэнси держался по-солдатски: человек, готовый получать приказания и, если понадобится, отдавать их. «Будет исполнено!» — таков был его девиз. А из меня солдат, ясное дело, не получился. Я отлично действовал в условиях полной свободы, но теперь, когда вожжи стали натягивать, он с огорчением убедился, что я никак не отвечаю тем заповедям, перед которыми он, генеральный директор Клэнси, услужливо гнул спину. Ужасно было слышать, как я измываюсь над кем-нибудь из Твиллигеровых прихвостней. Мистер Твиллигер, вице-президент, имел сердце из бетона и так же, как и Клэнси, выбился в люди из низов.

Дерьма в ходе краткой беседы со своим начальством я так нахлебался, что меня выворачивало наизнанку. А самое неприятное блюдо подали под конец: я должен был научиться сотрудничать со Спиваком, он стал теперь непосредственным передатчиком воли мистера Твиллигера.

Как можно сотрудничать со стукачом? Тем более со стукачом, специально к тебе приставленным?

Забежав в бар промочить горло, я вспомнил о появлении Спивака на нашей сцене. Это событие всего на пару месяцев опередило мое решение покончить со старой жизнью. Теперь я почувствовал, что его приход ускорил это решение или даже вызвал его. Поворотная точка в моем космококковом существовании пришлась как раз на пору расцвета. Именно в тот момент, когда я все наладил, когда машина заработала как часы, Твиллигер и перетащил Спивака из другого города в качестве специалиста высшего класса. И Спивак положил руку на пульс космококкового организма и нашел, что пульс этот бьется недостаточно быстро.

С того рокового дня со мной стали обращаться как с шахматной пешкой. Первым угрожающим сигналом было перемещение меня в здание главной конторы. Святилище Твиллигера помещалось там же, он сидел пятнадцатью этажами выше меня. Теперь уж никаких штучек, как в старом посыльном бюро с несколькими подсобками на заднем плане и оцинкованным столом, за которым я иногда кое-что набрасывал. Я очутился в душной клетке, окруженный разными хитрыми финтифлюшками, которые жужжали, звенели, подмигивали всякий раз, когда вызывали посыльного. Вот в этом пространстве, достаточном лишь для узенького столика и двух стульев (один для меня, другой для посетителя), я обливался потом и кричал во все горло, чтоб услышать самого себя — так грохотала за окнами улица. Трижды за несколько месяцев я терял голос. И каждый раз тащился к врачу компании. И каждый раз он с сомнением покачивал головой.

— Скажите «а»!

— А-а!

— Скажите «и»!

— И-и-и!

Он вставлял мне в горло тоненькую гладкую палочку, что-то вроде мыльного распылителя.

— Откройте рот пошире.

Я открывал так широко, как только мог. Он что-то там скреб и опрыскивал.

— Теперь получше?

Я пытался сказать «да», но самое большее, на что я был способен, это просипеть ему в лицо «уууг».

— Ничего особенного в вашем горле не вижу, — обычно заключал он. — Зайдите через пару дней, я еще раз посмотрю. Наверное, это из-за погоды.

Ему никогда не приходило в голову поинтересоваться, что приходится испытывать моему горлу в течение всего длинного дня. И конечно, как только я уяснил себе, что потеря голоса влечет за собой несколько дней каникул, я понял, что мне лучше оставить его в неведении насчет причин моего недуга.

Спивак, однако, заподозрил во мне симулянта. А я наслаждался, беседуя с ним почти неразличимым шепотом, даже когда голос возвращался ко мне.

— Что вы сказали? — недовольно переспрашивал он.

Выбрав момент, когда заоконный шум делался еще сильнее, я повторял для него все тем же шепотом какую-нибудь совершенно пустяковую информацию.

— Ах это! — говорил он раздраженно, бесясь оттого, что я не прилагаю никаких усилий напрячь свои голосовые связки. — Когда, вы думаете, вернется к вам голос?

— Не знаю, — сипел я, глядя ему в лицо честным, открытым взором, и до отказа завинчивал заглушку в своей глотке.

Потом он у меня за спиной сговаривался с кем-нибудь из клерков проследить за тем, когда вернется мой голос, и доложить ему.

Голос ко мне возвращался, как только Спивак уходил. Но если звонил телефон, трубку должен был брать мой помощник: «Мистер Миллер не может пользоваться телефоном. У мистера Миллера пропал голос». Я-то знал, зачем я это делаю. Времени проходило как раз столько, сколько требовалось Спиваку пройти по этажам, добраться до своей будки и набрать мой номер. Черта с два вы нас поймаете, мистер Спивак! Мы не дремлем на посту!

И все-таки какое дерьмо! Детские игры. В любой большой корпорации играют в такие игры. Это всего лишь отдушина для человека. Это как с цивилизацией. Как в то самое время, когда вы навели на себя глянец, наманикюрились, оделись в костюм, сшитый у портного, вам суют в руки винтовку и будут ждать, чтобы вы за шесть уроков выучились протыкать штыком мешок с отрубями. Конечно, это обескураживает, мягко говоря. Но ничего — если не будет ни паники на биржах, ни войны, ни революции, вы продолжите движение от одного теплого тухлого места к другому, пока сами не станете каким-нибудь Хуем с Горы и светильник в вашей голове не погаснет окончательно.

Я принял еще одну порцию и посмотрел на большие часы на башне Метрополитен. Забавно, что эти часы вдохновили меня на первое и единственное в моей жизни стихотворение. Это было вскоре после того, как они переместили меня в Аптаун из главного здания. Башня заполняла собой все окно, через которое я смотрел на улицу. Напротив меня сидела Валеска. Она тоже была причиной стихов. Я вспомнил восторг, охвативший меня, когда я начал воскресным утром писать стихи. Тут же позвонил Валеске и сообщил ей приятные новости. А Валеске оставалось жить пару месяцев.

Как раз тогда, оказывается, Керли сумел насадить ее себе на конец. Я об этом узнал совсем недавно. Кажется, он прихватил ее во время купания. Он сотворил это, Боже ты мой, прямо в воде и стоя. В первый раз. Потом-то он успел попользовать ее и в машине, и на пляже, и даже на прогулочном катере.

В самом разгаре этих волнующих воспоминаний высокий человек в униформе посыльного проплыл вдоль окна. Я мигом выскочил на улицу и окликнул его.

— Не знаю, могу ли я туда зайти, мистер Миллер. Я ведь как-никак на дежурстве.

— Пустяки. Зайдите на минутку и выпейте со мной. Очень рад вас встретить.

Это был полковник Шеридан [72], глава учебной бригады посыльных, организованной Спиваком на военный лад. Он был из Аризоны. Он пришел ко мне в поисках работы, и я смог пристроить его в ночную смену. Шеридан мне нравился. Он был одним из немногих чистых душой, которых я выгребал из тысяч проходящих через посыльную службу. Да и все его любили, даже эта бетонная самодвижущаяся глыба Твиллигер.

Шеридан был на редкость простодушным человеком. Он был рожден в добродетельном семействе, получил не больше образования, чем ему было нужно, и претендовал только на то, чтобы быть тем, кем он был. А был он простой, открытой, ординарной натурой, принимавшей жизнь такой, какая она есть. Подобных ему попадается на тысячу один, если я что-нибудь понимаю в человеческой природе.

Я спросил, как он себя чувствует в роли школьного инструктора. Он сказал, что обескуражен. Он разочарован — ребята не проявляют ни сообразительности, ни малейшего интереса к военному обучению.

— Мистер Миллер, — пожаловался он, — я в жизни не встречал таких мальчишек. Никакого чувства чести…

Я рассмеялся. Ишь чего захотел, чести!

— Шеридан, — сказал я, — вы еще не поняли, что возитесь с отбросами общества? Кроме того, мальчишки вообще не рождаются с чувством чести. А уж городские мальчишки и подавно. Эти ваши ребята — начинающие гангстеры. Вы ведь бывали в главной конторе? Если вы посадите их за решетку, то не увидите никакой разницы между ними и тюремными рецидивистами. Да и вообще весь этот чертов город состоит из мошенников и бандитов. Город — это рассадник преступлений.

Он уставился на меня недоумевающим взглядом.

— Но вы-то не похожи на них, — произнес он и попробовал улыбнуться. Улыбка получилась жалкой.

Я снова рассмеялся.

— Не похож. Я — редкое исключение. Я здесь просто убиваю время. Однажды я подамся отсюда в Аризону или куда-нибудь еще, где покой и тишина. Я вам не рассказывал, что когда-то побывал в Аризоне? Вот с тех пор и думаю, что мне там самое место. А скажите-ка, вы там чем занимались? Овец пасли?

Теперь рассмеялся Шеридан.

— Нет, мистер Миллер. Вы забыли, я вам уже рассказывал: был парикмахером.

— Парикмахером?

— Ну да, — сказал он с гордостью, — и очень неплохим, черт побери!

— Но ездить верхом вы, наверное, тоже умеете? Не проторчали же вы всю жизнь в парикмахерской?

— Нет, что вы, — живо откликнулся он. — Я всем понемногу, думаю, занимался. Лет с семи уже сам зарабатывал.

— А почему в Нью-Йорк приехали?

— Увидеть большой город хотелось. Я ведь и в Денвере побывал, и в Л. А. [73], да и в Чикаго тоже. Но мне все говорили — обязательно надо Нью-Йорк посмотреть. Вот я и решил поехать. Нью-Йорк, скажу вам, мистер Миллер, место отличное, вот только народ здешний мне не нравится. Никак не разберусь в их привычках.

— Это вы о привычке всех расталкивать?

— Ну и это, и то, как они врут и мошенничают. Даже женщины какие-то не такие. Думаю, я никого по себе не найду.

— Вы слишком добрый малый, Шеридан. Вы не умеете с ними обращаться.

— Да, я понимаю, мистер Миллер.

Он опустил голову. Этакий стесняющийся фавн.

— Вы знаете, — начал он запинаясь, — сдается мне, что со мной что-то не так. Они все время смеются за моей спиной. Может, из-за моего выговора.

— Да просто вам нельзя слишком миндальничать с этими мальчишками, — перебил я. — Разок всыпьте кому-нибудь как следует.

Кричите на них. Скрывайте от них свою мягкость, иначе вам мигом на голову сядут.

Он как-то вяло посмотрел на меня и вытянул руку.

— Видите? Вот сюда меня вчера укусил один паренек. Можете себе представить?

— И что же вы с ним сделали?

— Я просто отправил его домой.

— И все? Просто отправил домой? И не влепили ему по роже?

Он не ответил, а через некоторое время заговорил спокойно и с достоинством:

— Я не верю в наказание, мистер Миллер. Если человек меня ударяет, я никогда не даю сдачи. Я пробую поговорить с ним, выяснить, что не так. Видите ли, мне здорово доставалось в детстве. Не такая уж счастливая это пора…

Он вдруг резко оборвал себя. Постоял, переминаясь с ноги на ногу, а потом словно собрал всю свою смелость, решился.

— Я давно хотел вам рассказать одну вещь. Только вам это можно доверить, мистер Миллер. Я знаю, вы меня не подведете.

И снова замолчал. Я терпеливо ждал, гадая, с чего это он решил раскрыть мне свою душу.

— Когда я явился в телеграфную компанию, у меня в кармане даже дайма не было. Вы помните, мистер Миллер… И вы мне помогли… Я очень ценю все, что вы для меня сделали.

Новая пауза.

— Я только что сказал, что я приехал в Нью-Йорк, чтоб увидеть большой город. Это не совсем так, правды здесь наполовину. Я убежал. Дело в том, мистер Миллер, что у меня там осталась большая любовь. У меня была женщина, без которой я жизни себе не представлял. Она понимала меня, а я понимал ее. Но она была женой моего брата. Я не мог отнять ее у брата, но и жить без нее не мог.

— А ваш брат знал, что вы ее любите?

— Сначала нет, — сказал Шеридан. — Но потом, ничего не поделаешь, он стал догадываться. Видите ли, мы жили-то все вместе. Он был владельцем парикмахерской, а я ему помогал. У нас все было на высшем уровне.

Снова наступило напряженное молчание.

— Беда случилась в воскресенье, когда мы поехали на пикник. Мы любили друг друга уже давно, но ничего не делали. Я говорил вам, что не хотел причинять брату боль. И все-таки это произошло. Мы спали на открытом воздухе, и она лежала между нами. Я взглянул на нее, глаза у нее были огромные. А потом она наклонилась ко мне и поцеловала в губы. И прямо здесь, рядом со спящим братом, я ее взял.

— Выпейте еще, — предложил я.

— Да, не откажусь, — вздохнул он. — Спасибо.

Он говорил медленно, обдумывая каждое слово и очень осторожно. Видно было, как ему трудно рассказывать об этом. Меня тронуло, как он говорил о брате. Словно о самом себе говорил.

— Так вот, чтобы покороче, мистер Миллер. В один из дней брат не выдержал. Он словно с ума сошел от ревности, бросился на меня с бритвой. Видите этот рубец? — Он наклонил ко мне голову, продемонстрировав глубокий шрам. — Это я не смог увернуться. Если б я не нырнул головой вниз, он бы мне все лицо исполосовал.

Шеридан медленно отхлебнул из рюмки, сосредоточенно глядя перед собой в невидимое зеркало.

— В конце концов я его, конечно, смог успокоить, — сказал он. — Он в ужас пришел, когда увидел мою шею и державшееся на живой нитке ухо. А потом, мистер Миллер, еще более страшная вещь случилась. Он стал плакать, прямо как маленький мальчишка. Плакал, кричал, что он негодяй и что я должен это знать. Он кричал, что не должен был жениться на Элле — так ее звали. Кричал, что разведется с ней, уедет куда-нибудь, начнет все сначала, а я на ней женюсь. Он умолял меня сказать ему, что так все и будет. Он даже хотел дать мне денег. Хотел тут же уехать, говорил, что ему нельзя здесь оставаться. Но я и слышать об этом не мог. Я упросил его ничего не говорить Элле. Я сказал, что сам отправлюсь в небольшую поездку, чтобы все улеглось. Он замахал на меня руками, но в конце концов я уговорил его принять мой отъезд…

— И вот потому-то вы и приехали в Нью-Йорк?

— Да, но это еще не все. Видите, я как будто нашел правильный выход. Вы бы сделали то же самое, будь это ваш брат, верно ведь? Я сделал все, что мог…

— Ну хорошо, — сказал я. — Что же теперь вас мучает? Он снова уставился в свое зеркало пустым взглядом.

— Элла, — сказал он после долгой паузы. — Она убежала от него. Сперва она не знала, где я. Время от времени я посылал ей открытки из разных мест, но адреса своего не давал. А на днях я получил от брата письмо: она написала ему из Техаса. Умоляет его дать мой адрес. Пишет, что, если не услышит вскоре обо мне, покончит с собой.

— И вы ей написали?

— Нет, — ответил он. — Еще не написал. Я совершенно не знаю, что делать.

— Но, ради Христа, ведь вы ее любите, не так ли? И она любит вас. Брат не возражает. Какого же дьявола вы ждете?

— Я не буду красть жену у брата. Кроме того, она его любит, я это знаю. Она нас обоих любит — вот в чем дело.

Теперь настала моя очередь удивляться. Я даже присвистнул.

— Ах вот как. Ну, тогда другое дело.

— Да, — кивнул головой Шеридан. — Она одинаково любит нас обоих. Она убежала от него не потому, что его ненавидит, а я ей нужен. Я ей нужен, да. Но от него ушла, чтобы заставить его что-то предпринять, заставить его найти меня и вернуть домой.

— А он-то знает об этом? — спросил я, сильно подозревая, что все это может оказаться игрой воображения Шеридана.

— Да, знает и согласен, чтобы так все устроилось, раз она этого хочет. И я думаю, что ему так будет лучше.

— Так, — сказал я. — Ну и что же теперь? Что вы думаете делать?

— Не знаю. Ничего не думаю. А как бы вы поступили на моем месте, мистер Миллер? Я все ведь вам рассказал. — И он добавил, как бы про себя: — Человек такого долго выдержать не сможет. Я понимаю, что такая жизнь не очень-то подходящая… Но если чего-то сию же минуту не предпринять, то Элла и в самом деле может покончить с собой. А я этого не хочу. Я должен как-то помешать этому.

— Послушайте, Шеридан… Ваш брат сначала ревновал. Но теперь он со своей ревностью справился, как я понимаю. Он хочет ее вернуть так же сильно, как и вы. Но теперь… дело за вами. Вы уверены, что в конце концов сами не станете ревновать? Это ведь очень трудно: делить с кем-то любимую женщину. Даже со своим собственным братом. Вы это понимаете или нет?

Шеридан ответил без малейшего раздумья:

— Я обо всем этом уже подумал, мистер Миллер. Я знаю, что ревновать не стану. И за брата я не беспокоюсь. Мы друг друга понимаем. Но вот Элла… Я иногда спрашиваю себя: а знает ли она сама, чего хочет? Понимаете, мы росли все вместе. Потому-то и смогли спокойно проживать втроем… пока… В общем, это все выглядело естественно, правда ведь? Но теперь, когда я возвращаюсь и мы делим ее в открытую, так сказать, она может начать относиться к нам по-разному. И в результате счастливая семья рухнет. И очень быстро люди заподозрят что-то неладное. Там у нас ведь все на виду, а к подобным вещам народ не привык. Пройдет какое-то время, и обязательно что-нибудь стрясется…

Он снова умолк, вертя в пальцах стаканчик.

— И еще об одном я подумал, мистер Миллер. Предположим, она родит. Мы же никогда не узнаем, кто из нас отец ребенка. Ох, это же со всех сторон приходится обдумывать. Не так-то легко решить…

— Да, — согласился я. — Совсем не легко. Ума не приложу, как вам поступить. Но я подумаю обо всем, обещаю вам.

— Спасибо, мистер Миллер. Я так и знал, что вы постараетесь мне помочь. А сейчас, думаю, мне надо идти, не то Спивак может меня хватиться. Всего вам хорошего, мистер Миллер.

С тем он и ушел.

Я пошел в контору, и мне сообщили, что только что звонил Клэнси. Интересовался сведениями об одном посыльном, которого я недавно принял. Вернее, посыльной, это была женщина.

— А в чем дело? — спросил я. — Чего она натворила? Никто не мог толком объяснить.

— Ладно, где хоть она работает?

Выяснилось, что ее отправили в одно из отделений на задворках Манхэттена. Звали ее Нина Эндрюс. Хайми уже пробовал навести о ней справки, звонил управляющему того отделения, но много не узнал. Управляла этим отделением тоже молодая женщина, и, по ее мнению, девушка соответствовала всем требованиям.

Я решил, что лучше позвонить Клэнси и как-то прояснить это дело. В хриплом голосе Клэнси слышалось сильное раздражение. Очевидно, мистер Твиллигер закатил ему хорошую головомойку, и теперь пришла моя очередь.

— Так что же она сделала? — спросил я самым невинным тоном.

Что она сделала? — Голос Клэнси поднялся до убийственной торжественности, яростно зарокотал в трубке: — Мистер Миллер, я неоднократно предупреждал вас, что мы берем в посыльную службу исключительно благопристойных молодых женщин?

— Конечно, сэр, — выдавил я из себя, шепотом проклиная этого надутого индюка.

— Мистер Миллер, — теперь его голос парил в недосягаемых высях, — женщина, называющая себя Нина Эндрюс, самая настоящая проститутка. Нам сообщил о ней один из наших постоянных и уважаемых клиентов. Он рассказал мистеру Твиллигеру, что подвергся ее домогательствам. Мистер Твиллигер распорядился о расследовании. Он подозревает, что среди наших служащих могут оказаться и другие нежелательные особы женского пола. Мне не нужно объяснять вам, мистер Миллер, что это очень серьезное дело. Весьма серьезное. Надеюсь, вы понимаете, как выйти из положения. Жду от вас докладной записки завтра-послезавтра. Понятно? — И он шваркнул трубку.

Я сидел у телефона, пытаясь вспомнить эту девицу.

— Где она теперь? — спросил я.

— Домой отправилась, — сказал Хайми.

— Пошли ей телеграмму, — сказал я. — Пусть позвонит сюда. Мне надо с ней поговорить.

Я ждал ее звонка почти до семи часов. Как раз к этому времени ко мне заглянул О'Рурк. И у меня родилась идея. Может быть, попросить О'Рурка?

Зазвонил телефон. Нина Эндрюс. У нее был очень приятный голос, и у меня сразу же возникла симпатия к ней.

— Прошу прощения, что не позвонила раньше, — сказала она, — но меня весь день не было дома.

— Мисс Эндрюс, — сказал я, — не окажете ли мне услугу? Мне бы хотелось заглянуть к вам на несколько минут и побеседовать.

— О, но мне уже не нужна эта работа, — проговорила она радостно. — Я нашла другую, лучше. Было очень любезно с вашей стороны…

— Мисс Эндрюс, — я не отставал от нее, — и все-таки мне хочется увидеть вас. Буквально на несколько минут. Если вы ничего не имеете против.

— О, что вы, что вы. Конечно, приходите. Я только хотела избавить вас от хлопот.

— Премного вам благодарен… Я скоро буду. В нескольких словах я изложил О'Рурку дело.

— Может быть, вы прокатитесь со мной? — сказал я. — Я не верю в то, что эта девочка шлюха. Я ее начинаю припоминать. Думаю, я ее знал…

Мы прыгнули в такси и покатили на Семьдесят вторую улицу. Она жила в старомодном доходном доме. Четвертый этаж. Окна во двор.

Немножко встревожилась, увидев О'Рурка, но ничуть не перепугалась. Очко в ее пользу, отметил я про себя.

— Я не знала, что вы захватите друга. — Она посмотрела на меня чистыми голубыми глазами. — Извините, что квартира в таком состоянии.

— О, не беспокойтесь, мисс Эндрюс, — вступил в разговор О'Рурк. — Вас ведь зовут Нина?

— Да, — сказала она. — А что?

— Очень красивое имя, — сказал он. — Давно мне не приходилось его слышать. Вы, случайно, не испанка?

— Нет, не испанка. — Она говорила быстро и весело, и тон у нее был какой-то обезоруживающий. — Мать у меня была датчанка, а отец англичанин. А что, я похожа на испанку?

О'Рурк заулыбался:

— Честно говоря, мисс Эндрюс… Мисс Нина… Можно вас так называть? Нет, вы совсем не похожи на испанку. Но ведь Нина — это испанское имя, правда?

— Не хотите ли присесть? — сказала она, поправляя диванные подушки. А потом самым непринужденным тоном продолжила: — Вы, конечно, слышали, что меня вышвырнули с работы? Прямо вот так, без всяких объяснений. Но выплатили за две недели вперед. И я тут же нашла работу куда лучше. Так что ничего ужасного не случилось, не так ли?

Хорошо, что я привел с собой О'Рурка. Явись я сюда один, мне бы теперь пришлось уходить — вопрос исчерпан. А в том, что девушка ни в чем не виновата, я был уверен абсолютно.

Да, девушка… В приемных документах она указала, что ей двадцать пять лет, но, конечно же, ей было не больше девятнадцати. Выглядела она типичной провинциалочкой. Очаровательное созданьице и с очень живым умом.

Оценка О'Рурка явно совпадала с моей. Когда он снова заговорил, стало понятно, что думает он только о том, как загладить это пустяковое недоразумение.

— Мисс Нина, — сказал он тоном заботливого папаши, — мистер Миллер попросил меня прийти вместе с ним. Вы знаете, я инспектор ночной смены. Случилось маленькое недоразумение, в котором замешан один из наших клиентов, из тех, что обслуживаются вашим отделением. Может быть, вы вспомните, «Страховое агентство Брукса». Вспомнили это имя, мисс Нина? Вы могли бы очень помочь нам.

— Конечно, знаю я это имя! — воскликнула она с живостью. — Комната семьсот пятнадцать, мистер Харкурт. Я его очень хорошо знаю. И сына его тоже.

О'Рурк тут же весь подобрался.

— И сына тоже? — повторил он.

— А как же! Он ухаживал за мной. Мы оба из одного города. — Она назвала город на северо-востоке. — Хотя его с трудом можно назвать городом, по-моему. — И она широко улыбнулась.

— Ясно, — сказал О'Рурк, придвигаясь к ней поближе.

— Теперь мне понятно, почему меня выставили, — продолжала она. — Он считал, что я недостаточно хороша для его сына. Но я никак не думала, что он меня настолько сильно не любит.

Под эту болтовню я все более явственно вспоминал обстоятельства ее появления в Бюро по найму. Особенно одну деталь. Заполняя бланк приемного заявления, она очень просила, чтобы ее отправили именно в то из наших отделений, куда она и попала. В такой просьбе ничего странного не было: кандидаты часто просят об этом по тем или иным причинам, у каждого места есть свои преимущества и недостатки. Но теперь я вспомнил, как она улыбнулась мне, благодаря за проявленную отзывчивость.

— Мисс Эндрюс, — сказал я, — вы разве не просили меня при приеме на работу направить вас в Хекшер-билдинг?

— Конечно, просила, — ответила она. — Хотела быть поближе к Джону. Я же знала, как его отец старался нас разлучить. Я потому и из дому уехала. Мистер Харкурт пробовал меня на смех поднять, — добавила она. — Когда я первый раз принесла им телеграммы. Но мне было наплевать на это. Да и Джону тоже.

— Значит, — сказал О'Рурк, — вы не слишком огорчены, что потеряли работу? Потому что, если вы хотите обратно, полагаю, что мистер Миллер смог бы это устроить. — И он посмотрел в мою сторону.

— Нет, я и в самом деле не хочу обратно, — живо возразила она. — Я нашла работу намного лучше той и в том же самом здании!

И мы все трое рассмеялись. Пришла пора уходить.

— Ведь вы музыкант, да? — вдруг спросил О'Рурк. Она залилась краской.

— Вообще-то… да. Как вы догадались? Я скрипачка. Вот еще одна причина, по которой я приехала в Нью-Йорк. Я надеюсь когда-нибудь дать сольный концерт в зале мэрии. В этом большом городе можно жить такой захватывающей жизнью!

И она, совсем как школьница, хихикнула.

Здесь голос О'Рурка зазвучал очень серьезно.

— Это просто чудо жить в таком месте, как Нью-Йорк, — произнес он. — Надеюсь, вы добьетесь здесь всего, чего добиваетесь. И… — Он внезапно замолчал. Молчала и она. Когда пауза стала томительной, он взял обе ее руки в свои и, глядя ей в глаза, спросил: — Я могу позволить себе дать вам маленький совет?

— Почему же нет? — И она снова покраснела.

— Ну что ж. Когда вы будете давать свой первый концерт в мэрии, позвольте предложить вам выступить под своим настоящим именем. Марджори Блэйр звучит так же красиво, как и Нина Эндрюс. Вы так не думаете? Напрасно. — И, не тратя времени на то, чтобы полюбоваться эффектом произнесенных слов, он подхватил меня под руку и лишь в самых дверях сказал: — Я думаю, у вас все получится. Удачи вам, мисс Блэйр! Прощайте.

— Черт бы меня подрал, — сказал я уже на улице.

— А прелестная девочка, правда? — О'Рурк тащил меня за собой. — Клэнси вызвал меня сегодня… Показывал ее дело… Я покопался кое-где как следует. Она в полном порядке.

— А что же с именем? — удивился я. — Имя-то она зачем изменила?

— Ну, это ничего, — сказал О'Рурк. — Молодежь любит иногда менять имя… А как нам повезло, что она не знает, что наговорил мистер Харкурт Твиллигеру! Хорошенькое бы дело попало нам на руки, просочись все наружу. — Кстати, — добавил он как бы между прочим, — когда я буду составлять донесение Твиллигеру, я укажу, что ей скоро двадцать два. Вы не возражаете, я думаю? Они подозревают, понимаете ли, что она несовершеннолетняя [74]. Вы, конечно, не можете проверять возраст каждого служащего, но все-таки будьте поосторожней. Вы понимаете, конечно…

— Конечно, — сказал я. — Вы просто молодец, что прикрываете меня.

Мы продолжали путь молча, подыскивая какой-нибудь подходящий ресторанчик.

— А не слишком ли рисковал Харкурт, выдавая Твиллигеру такую историю?

О'Рурк ответил не сразу.

— Я просто в бешенстве, — продолжал я. — Он же и меня чуть было без работы не оставил. Вы понимаете это?

— С Харкуртом дело обстоит посложней, — медленно проговорил О'Рурк. — Запомните, я это рассказываю строго конфиденциально, вы должны понять. Мы не собираемся ничего говорить мистеру Харкурту. В донесении я просто сообщу Твиллигеру, что дело улажено. Я объясню, что мистер Харкурт ошибся в оценке этой девушки, что она немедленно нашла новую работу, и инцидент можно считать исчерпанным. Харкурт, как вы уже, наверное, догадались, близкий друг Твиллигера. Все, что эта девушка рассказывала, чистая правда, будьте уверены. Она вообще славная девушка, она мне нравится. Но есть одна вещь, о которой она умолчала, и это естественно. Мистер Харкурт заставил ее уволить, потому что ревнует к собственному сыну… Вы спросите, как я все это разузнал так быстро? Ну, у нас есть свои источники информации. Я могу рассказать вам чуть побольше о Харкурте, если вам хочется это услышать.

Я еще не успел сказать: «Конечно, хочется», — как он вдруг переменил тему:

— Вы, я слышал, встречались с парнем по имени Монахан? Это был неожиданный удар. Прямо в солнечное сплетение.

— Ну да… Монахан. Это ваш брат вам рассказал?

— Вы, конечно, знаете, — продолжал О'Рурк все таким же вкрадчивым тоном, — что за работенка у Монахана? Я имею в виду его специализацию.

Я что-то пробурчал в ответ, прикидываясь более осведомленным, чем был на самом деле, и с нетерпением ждал продолжения.

— Да, любопытно, — сказал он, — как в этих делишках все между собой связано. Мисс Эндрюс, приехав в Нью-Йорк, не сразу пошла наниматься в посыльные. Как всех молоденьких девиц, ее тянуло на яркий огонь. Она была молодая, умненькая и умела позаботиться о себе. Откровенно говоря, я не думаю, что она так уж невинна, как кажется. Зная Харкурта, я так не думаю. Но это не мое дело… Короче говоря, мистер Миллер, начала она с того, что нанялась танцевать в дансинг. Вы могли ее даже и знать… — Говоря это, он смотрел не на меня, а куда-то вперед перед собой. — Да, в том самом месте, за которым приглядывал Монахан. А командовал там Грек. Тоже малый хоть куда. Вполне на уровне, могу вам сказать. Но там околачивались и другие личности, которые были не прочь приглядеться к кое-кому поближе. Особенно когда появлялась какая-нибудь куколка вроде Нины Эндрюс — с румянцем во всю щеку и с манерами скромной провинциалочки.

Я ждал, что сейчас услышу еще что-нибудь о Монахане, но он снова сменил тему:

— С этим Харкуртом что-то не чисто. Вам надо быть поосторожней, когда начнете проверку…

— Что вы имеете в виду? — спросил я, надеясь, что вот-вот он выложит мне всю правду.

— А то, — темп его речи стал еще медленнее, — что у Харкурта целая сеть дансингов и в Нью-Йорке, и в других местах. Страховая компания — для отвода глаз. И вот почему он придерживает своего сына на поводке. Его не страховые дела интересуют. Главная страсть Харкурта — молодые девицы, и чем моложе, тем лучше. Разумеется, мистер Миллер, я не знаю, пробовал ли он приставать к Нине Эндрюс, или к Марджори Блэйр, раз уж пользоваться ее настоящим именем. Если что-то между ними и было, мисс Эндрюс вряд ли захочет поделиться с кем-нибудь этими сведениями, и меньше всего с молодым человеком, в которого влюблена. Ей теперь только девятнадцать, но она, наверное, так же выглядела и в шестнадцать лет. Знаете, эта горячая деревенская кровь — они там рано созревают.

Он остановился перед незнакомым рестораном, к которому незаметно привел меня.

— Неплохое местечко. Может, попробуем? Да, минутку, пока мы еще не вошли. Значит, насчет Харкурта. Девушка, конечно, и не подозревала, что он имеет отношение к танцевальным заведениям. Ее приход туда был простым совпадением. Я думаю, вы там кое-кого знаете. Кого-то похожего…

— Да, знаю, — ответил я, немного расстроенный тем, как ловко он и под меня копает. — У меня там приятельница служит.

«И ты прекрасно знаешь, как я к этому отношусь», — подумал я про себя.

Мне было интересно, много ли наговорил ему Монахан о моих делах. Да они, понял я вдруг, давным-давно знакомы. Как они оба любят ломать эти маленькие комедии, прикидываясь удивленными, пораженными, неосведомленными! Что делать, они в этом не виноваты. Это как банковские кассиры, которые даже во сне приговаривают: «Благодарю вас, сэр».

И тут, в ожидании дальнейшего, еще одно подозрение закралось в мою душу. Вполне возможно, что те две полусотенные бумажки, которые всучил мне Монахан, были из кармана О'Рурка. Если только… — я сразу же попытался отбросить эту мысль, слишком уж она выглядела притянутой за уши. Если только — не мог я отделаться от нее, — они не из кошелька Харкурта. Слишком уж толстой пачкой потряс Монахан перед моими глазами в тот вечер. Детективы обычно не разгуливают с такой кучей денег. Во всяком случае, если Монахан доил Харкурта (или Грека), О'Рурк об этом мог и не знать.

Я выкопал этот вывод и из потрясшего меня замечания О'Рурка. Мы были уже в дверях ресторана, когда я отчетливо услышал его слова:

— Как раз именно в этом дансинге было почти невозможно для девушки получить работу, если она не переспит с Харкуртом. По крайней мере так мне рассказывал Монахан. Само собой, здесь нет ничего необычного, — добавил он после паузы, отданной наблюдению за произведенным эффектом.

Мы выбрали столик в дальнем углу, где вряд ли можно было подслушать нашу беседу. Я заметил, каким острым, всеохватывающим взглядом О'Рурк привычно прошелся по залу. Так опытный декоратор быстро осматривает всю комнату от мебели до верхней кромки обоев.

— Однако то, что Марджори Блэйр устроилась на работу не под своим именем, едва не заставило его поступить неосторожно.

— Бог ты мой, ну да! — воскликнул я. — Об этом я и не подумал!

— Его счастье, что на всякий случай он захотел сначала взглянуть на ее фотографию…

Я не удержался и перебил его:

— За такое короткое время вы чертовски много узнали!

— Чистая случайность, — скромно ответил О'Рурк. — На обратном пути от Клэнси я наткнулся на Монахана.

— Понятно, но как быстро вы все сумели вычислить, — не унимался я. — Вы же не знали, когда встретили Монахана, что она работала в дансинге. Никак не пойму, какой дьявол отвалил вам столько информации?

— Не дьявол, — сказал О'Рурк. — Я все это из Харкурта выудил. Понимаете, пока мы толковали с Монаханом… А он рассказывал о своих делах и о вас мимоходом упомянул… Да, знаете ли, вы ему очень нравитесь… он очень хотел бы при случае с вами встретиться, он хочет поддерживать знакомство. Да, так вот, пока мы с ним говорили, меня вдруг осенило: пойди и позвони Харкурту. Пошел, позвонил. Я ему задал несколько самых обычных вопросов, и среди них — не знает ли он, где эта девушка работала раньше? Он мне сказал, что она работала в дансинге. Сказал таким тоном, каким говорят: «Да она всего-навсего потаскушка». Когда я вернулся к столу, я просто кинулся наобум, спросил Монахана, не знает ли он девицу Эндрюс из дансинга. Я тогда даже не знал, какой это дансинг. И на тебе — сюрприз: как только я изложил ему суть дела, Монахан начал мне выкладывать все о Харкурте. Все, что вы теперь знаете. Просто ведь, верно? Я же говорил вам, что в этих махинациях все переплетено. Вы прислушиваетесь к своей интуиции, выпускаете щупальца, и однажды все сваливается прямо к вам в лапки.

— Будь я проклят! — только и произнес я в ответ.

О'Рурк уткнулся в меню. Мне было безразлично, что он выберет. Мысли мои были заняты одним: Харкуртом. Значит, Харкурт всех их перепробовал. Господи Иисусе, с ума можно сойти! Никогда не было во мне такой жажды деятельности, как в эту минуту. Надо же что-то предпринять! Может быть, Монахан мне поможет, может, он уже расставил свои капканы?

Я что-то заказал и мрачно уставился на обедающих.

— В чем дело, — сказал О'Рурк, — вы расстроились?

— Да, но это не имеет значения, — ответил я. — Скоро пройдет.

За едой я слушал О'Рурка вполуха. Я думал о Моне. Что она скажет, если я упомяну при ней имя Харкурта? Сукин сын! Перетрахал весь белый свет, а потом, сука, чуть меня не выпер с работы! Кусок хама! Ладно, найдем к нему ключи. Такие дела быстро делаются.

Чтобы избавиться от О'Рурка, мне потребовалось несколько часов. Когда ему не хочется вас отпускать, он может рассказывать вам историю за историей, удивительно искусно скользя от одной из них к другой. Вечер, проведенный с ним, выматывал меня полностью. Я уставал просто слушать его, потому что напряженно подкарауливал, как хищная птица, каждую его фразу, чтобы выбрать момент вступления. Кроме того, имели место еще длительные перерывы, а также акробатические трюки. Иногда он заставлял меня ждать по полчаса или больше в телеграфной конторе, пока сам с раздражающей меня обстоятельностью совершал утомительный обход в поисках какой-нибудь самой заурядной подробности. И всегда, прежде чем продолжить рассказ, во время нашего передвижения от одной службы к другой, он делал долгий многословный крюк, перебирая всех клерков, управляющих, телеграфистов. Без этого мы не покидали контору. Память у него была потрясающая. В сотне с лишним наших отделений, разбросанных по всему городу, он знал имена всех, знал перипетии всех взлетов и падений по служебному пространству вверх, вниз, вправо, влево, тысячи подробностей семейной жизни. Он знал не только нынешний штат, ему были прекрасно знакомы и те призраки, что служили здесь задолго до нынешних и со своих постов ушли в неизвестность. Знал он и многих посыльных как в дневной смене, так и в ночной. И особенно нежно относился к старикам, служившим компании так же, как и он сам, с незапамятных времен.

Сомневаюсь, чтобы Клэнси знал больше, чем узнал я во время наших ночных инспекций. Совместная с О'Рурком проверка караулов открыла мне, что не так уж мало служащих в течение своей убогой космококковой карьеры попадались на растрате казенных сумм. О'Рурк в таких случаях действовал по своему собственному методу. Полагаясь на здравый смысл и свой опыт, он часто позволял себе поразительные вольности с этими незадачливыми персонажами. Половина дел, я это знаю точно, оставалась ведомой только ему одному. Раз уж он поверил в человека, он допускал, чтобы тот потихоньку возмещал растрату, разумеется, в условиях строжайшей конфиденциальности. У этих благодеяний была двойная цель. Подобный путь улаживания инцидента не только возвращал компании украденные деньги, но в знак признательности жертва О'Рурка могла впредь согласиться служить подсадной уткой. Этого человека всегда можно было заставить заложить кого надо при случае. Много раз в самом начале я с удивлением спрашивал себя, с чего бы О'Рурк проявляет интерес к какому-нибудь гнусному типу, и открывал, что тот принадлежит к касте отверженных, которую О'Рурк превратил в мощное оружие. На деле постиг я одну вещь, объяснявшую все в загадочных поступках О'Рурка: всякий, на кого он обращал внимание, играл важную роль в общей схеме космококковой жизни.

Хотя он создавал иллюзию, что ловит собственный хвост, хотя он часто поступал как дурак или невежда, хотя казалось, что он тратит время попусту, на самом деле все, что он говорил и предпринимал, имело важнейшее значение для работы всего механизма. Он поспевал всюду, он играл на арфе с сотней струн. Безнадежных дел для него не существовало. Компания могла зачеркнуть запись — но не О'Рурк. Он обладал безграничным терпением художника, убежденного, что время на его стороне. Хотя, упомянув художника, мне надо признаться, что с этой стороны, со стороны художественной, он был явно слабее. Он мог часами стоять у витрины универмага, любуясь работой какого-нибудь халтурщика-оформителя. Знание им литературы заслуживало нулевой отметки. Но вздумалось бы мне пересказать историю Раскольникова, словно Достоевский написал ее про нас, уверен: с меня не сводили бы острого, пронизывающего, внимательного взгляда. И что на самом деле заставляло меня дорожить его дружбой, так это его человеческое и духовное родство с таким писателем, как Достоевский. Знакомство с «подпольем» помогло ему стать терпимым и широким. Из-за своей чрезвычайной заинтересованности в ближнем он и стал детективом. Никогда не приносил он людям ненужных неприятностей. Своему человеку он всегда верил на слово. И не затаивал злобу ни на кого, что бы ему ни сделали. Он старался проникнуть в мотивы, понять их все, даже самые низменные. И самое главное: на него можно было абсолютно положиться. Слова, данного однажды, он держался, чего бы это ему ни стоило. Никто не мог ему предложить взятку. Трудно представить, каким искушением можно было его сдвинуть с пути следования своему долгу. И еще одно очко в свою пользу он, по моему мнению, заслуживал полным отсутствием амбиций. Ни малейшего желания казаться не тем, кем он был на самом деле. Всей душой и телом отдавался он своей работе, понимая всю ее неблагодарность, понимая, что его эксплуатирует и в хвост и в гриву бездушная, бессердечная организация. Но, как он сам не раз говаривал, какова бы ни была сущность компании, где он служит, ему до этого нет дела. Не питая никаких иллюзий, он выкладывался до последнего.

Да, он был уникальным существом, О'Рурк. Временами мне становилось с ним совсем неспокойно. Ни с кем — ни до, ни после — я не чувствовал себя таким прозрачным, как с ним. Да и такого аккуратного умения воздерживаться от всяких советов или критики я ни в ком не могу припомнить. Но именно он дал мне узнать, что значит быть терпимым, что значит относиться с уважением к чужой свободе. Любопытно, что теперь, когда я размышляю об этом, я вижу в нем глубочайший символ Закона. Не того мелочного духа закона, который человек использует в своих собственных целях, а непостижимого космического Закона, не прекращающего действовать ни на мгновение, Закона, который неумолим и справедлив и потому в конечном счете милосерден.

После таких вечеров, долго не засыпая в своей постели, я часто спрашивал себя, а как бы он вел себя в моей шкуре? Не раз в попытках такой перемены мест мне приходило в голову, что я ничего не знаю о частной жизни О'Рурка. Абсолютно ничего. Не то чтобы он скрытничал — этого не скажешь. Там просто было пусто. Не было предмета — и все тут.

Не знаю почему, но у меня появлялось ощущение, что когда-то в своей жизни он перенес страшное разочарование. Неудавшуюся любовь, может быть.

Что бы там ни произошло, эта беда его не ожесточила. Он выкарабкался и пришел в себя. Но жизнь его переменилась окончательно. Сложив все по кусочкам, сопоставив человека, которого я знал, и того, кто временами мелькал передо мной (особенно когда он погружался в воспоминания), нельзя было отрицать, что это два совершенно разных существа. Сила, суровость и надежность О'Рурка были подобны защитному устройству, только защищали они не снаружи, а изнутри. Его ничего или почти ничего не страшило в окружающем мире. Но перед велением судьбы он был беспомощен.

«Как странно, — думал я, уже засыпая, — что человек, которому я обязан столь многим, должен оставаться навсегда книгой за семью печатями». Только я учился на его примере.

Волна нежности и доброты понесла меня. Теперь я понимал О'Рурка куда основательнее, чем прежде. Теперь я видел все ясно. В первый раз в жизни я понял, что значит быть деликатным.


обращений к странице:6792

всего : 24
cтраницы : 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | Следующая »

PSYLIVE - Психология жизни 2001 — 2017 © Все права защищены.
Воспроизведение, распространение в интернете и иное использование информации опубликованной в сети PSYLIVE допускается только с указанием гиперссылки (hyperlink) на PSYLIVE.RU.
Использование материалов в не сетевых СМИ (бумажные издания, радио, тв), только по письменному разрешению редакции.
Связь с редакцией | Реклама на проекте | Программирование сайта | RSS экспорт
ONLINE: Техническая поддержка и реклама: ICQ 363302 Техническая поддержка 363302 , SKYPE: exteramedia, email: psyliveru@yandex.ru, VK: psylive_ru .
Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика